В. ВОЙНОВИЧ

Есть ли среди наших читателей хоть один человек, не слышавший имя Владимира Войновича? Уверена, нет. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина, Монументальная пропаганда, Москва 2042, Роман (трагедия)... Всего и не перечислишь, тем более, что Войнович начинал, как поэт, а в последнее время написал целую галерею картин! А всевозможные статьи, интервью, интереснейший сайт? Многие наши читатели помнят творческий вечер В. Войновича в Амстердаме и предвкушают будущий.

 

-         Владимир Николаевич, Вы много лет жили в Европе, бывали и в Нидерландах...


- Бывал и не один раз. Издательство
MEULENHOFF время от времени печатает мои книги, и к выходу их меня иногда приглашает. Голландия мне вообще нравится, а Амстердам особенно. Первый раз я приехал в Амстердам  в1981 году, еще не привыкнув к загранице, а здесь почему-то особенно почувствовал себя одиноким чужаком, от чего был излечен двумя русскими словами. Как-то утром в дурном настроении решил развеяться и пошел гулять по парку (в самом центре, не помню, как называется). В одном месте парк сужается и дорожка ныряет под пешеходный мостик, а на мостике смотрю - во всю длину большими белыми буквами написано:
              ДИКИЙ ПСИХОПАТ

    Обо мне, что ли? - подумал я и развеселился, поняв, что я здесь не один такой, судьбою заброшенный. В это время навстречу мне шел какой-то человек с таксой на поводке. Я проникся к этой таксе большой нежностью и нагнулся, чтобы ее погладить. А она тяпнула меня за палец. Хозяин, очевидно испугавшись возможных неприятностей, схватил таксу на руки и быстро от меня побежал. Несмотря на укушенный палец, это еще больше улучшило мое настроение и вдруг все вокруг показалось мне родным и милым. Несколько раз в Амстердаме я выступал в довольно-таки больших аудиториях и в книжных магазинах и меня каждый раз удивляло, что здесь есть люди, которым мои книги зачем-то нужны. Тогда русских в Голландии было еще мало, но русский язык как-то где-то звучал. Помню, мне мой редактор решил показать вечерний Амстердам и, естественно, не обошлось без прогулки по той части города, где девушки сидят в витринах. Когда мы проходили мимо какого-то заведения, к нам пристал зазывала, который сначала обратился к нам по-голландски. Мы шли, не отвечая. Ду ю спик инглиш?. Мы промолчали. Шпрехен зи дойч? Парле ву франсе? Парла итальяно?. Я обернулся и сказал: Мы говорим по-русски. Ах, по-русски? Немедленно отреагировал он. Тогда до свиданья.
    Недавно один мой знакомый спросил меня, что в Голландии
главное сыр, селедка или электроника фирмы "Филипс"? Я сказал: еще издательство
Meulenhoff, тюльпаны, велосипеды и сырая погода.

   

-          И как раз начались дожди... Как-то в одном интервью Вы рассказывали о своем представлении о родине, в том числе о родине литературной. Напомните, пожалуйста, об этом читателям.

 

-             Я человек смешанного происхождения. Мои предки по отцовской линии - моряки из Черногории, по материнской местечковые евреи из-под Одессы. Сам я родился  в Таджикистане, а потом с детства и до старости меня где только ни мотало. До приезда в Москву в 1956 году  у меня не было ни одного места, где бы я жил больше шести лет: Душанбе, Ленинабад, Запорожье, Ставропольский край, Куйбышевская, Вологодская область, опять Запорожье, Польша, Харьков, Керчь. В Москве я застрял, до отъезда на Запад прожил двадцать четыре года и считал себя полноценным москвичом, тем более, что Москву, обойдя ее вдоль и поперек пешком, знал лучше многих тех, кто здесь родился и вырос. Я имею в виду Москву, какой я впервые ее узнал, то есть, примерно такой же, какой она была до 1913 года. Как раз при мне и с моим скромным участием (я работал на стройке плотником) она стала расстраиваться и переросла в чудовищный мегаполис, которого, по-моему, досконально не знает никто.

 

      -     Можно ли Вас считать писателем какой-то одной национальности?


-    Я всегда считал себя россиянином и даже стопроцентно русским, потому что высчитывание процентов в крови дело пустое. Если считать состав, то во мне были три крови: русская, сербская и еврейская, а в 1980 году - была операция на сердце, во время которой мне перелили всю кровь. Теперь во мне течет немецкая, или турецкая кровь, или еще какая (я же не знаю, кто был донором). Мои предки по отцовской линии - сербские дворяне, служили в разных флотах и армиях. Среди них были два русских адмирала и несколько генералов, были венецианские дожи, австрийские военачальники (один австрийский генерал во время первой мировой войны упоминается в "Похождениях Швейка", другой - Петр Войнович - был австрийским писателем и, наверное, считал себя австрийцем, а не сербом). Что такое национальность, никто толком не знает, поэтому человек должен считаться тем, кем сам себя ощущает. В связи с происходящим объединением Европы некоторые полагают, что всех жителей этого континента можно называть европейцами. Вот мне это подходит.

 

-         Голландскому характеру близки путешествия, открытия...

   

-         Среди моих предков многие были путешественниками и эмигрантами, я о них уже сказал. Мне тоже пришлось поездить. Сначала внутри СССР. За границей, если не считать моей армейской службы в Польше и 20-дневной поездки в Чехословакию, я не бывал и лет до 45 даже не думал, что это когда-нибудь будет возможно. Когда я оказался в Германии, мне было 48. На Западе я приживался долго и с трудом. А сегодня мне почти все равно, где жить. В Москве интересно, потому что в России происходят самые драматические события, но сидеть и писать все равно где. Я сегодня в Мюнхен езжу, как на дачу: сажусь в самолет и через два с половиной часа уже там. Тише и проще жить в Германии, но интереснее все-таки в Москве.

 

-         Многие из нас с нетерпением ждут продолжения Ваших  заметок в рубрике О том, о сем, а последняя запись была такой:

   

В Германии приезжающие из России евреи живут сначала в общежитиях, которые называются Judisches Heim (еврейский дом). В подъезде одного из таких домов (мне рассказывали) сидит у телефона полная женщина из новых эмигрантов и на очередной звонок отзывается с украинским выговором: Иврэйський хайм слухае...

 

-    О том, о сем я теперь пишу в своих субботних колонках в Известия. Редакция предложила мне быть у них колумнистом, и охотно согласился, потому что хочется где-то откликаться на текущие события. И вот уже несколько месяцев шлю в редакцию эти колонки отовсюду, где я есть из России, Германии или Америки.

- С Вашего разрешения мы познакомим голландских читателей с одной из таких колонок в конце разговора. Владимир Николаевич, Ваша проза удивительно зрима. Расскажите, пожалуйста, а как Вы узнали о том, что Владимир Войнович художник?

-          Этой истории всего несколько лет. Так что художник я, можно сказать, молодой. Литература для меня - тяжелый труд, я пишу медленно, иногда с большой неохотой. Рисую быстро и, главное, испытываю удовольствие. Пейзажи мои навеяны впечатлениями от Франции, Калифорнии, Германии. Это вид из окна моей квартиры, этот парк, этот пруд, это все - Мюнхен. Как будто ухоженный крестьянский двор. Впрочем, все немецкие города такие: даже в центре невысокие дома, черепичные крыши.

    -       Вами создано немало автопортретов.

-          Когда я начал заниматься живописью, все относились к этому несерьезно и отказывались позировать. Так что пришлось мне самому себе позировать. А потом уже и другие соглашались. В основном я рисую портреты близких мне людей: вот жена Ирина, дочери Ольга и Марина, друзья Наум Коржавин, Булат Окуджава, Елена Камбурова. Уроков я не беру. Думаю, что серьезно учиться мне уже поздно, а несерьезно - не стоит. Я и в литературе, можно сказать, самоучка. Моему поколению не хватало учителей. Хорошие писатели, кого мы могли бы теоретически застать, такие, как Платонов, Булгаков, были нам, увы, неизвестны. Поэтому многие литераторы моего поколения учились у западных, более современных писателей. У Фолкнера, Хемингуэя, Сэлинджера. А другие, как Юрий Казаков или я, -- учились у старой русской литературы. Платонова я прочел впервые в конце 50-х годов, Булгакова - в 1967 году, когда первая часть Чонкина уже была написана.


 - Что есть общего в Ваших живописных и литературных произведениях?


-   Мне кажется, что-то общее обязательно должно быть и в написании книг и картин. Хотя в этих двух искусствах есть то, что резко их отличает. У меня книги поначалу бывают веселые, но обычно с грустными концами. В живописи гораздо больше оптимизма. Вся история Чонкина -- грустная, печальная. Кончается, правда, более или менее неплохо. Он остается жив, проходит через войну. Нюра тоже остается жива, но они так и не сходятся вместе.

 

-          Какой могла бы быть судьба Ваших произведений, если б Вы не уехали?

 

-          Моя судьба была прямо связана с тем, какая была здесь политическая обстановка. Мою судьбу решали ЦК КПСС, КГБ и я сам, этим двум чудовищам по мере сил сопротивляясь. У меня так жизнь сложилась, что я, несмотря на свои эмигрантские корни, люблю сидеть на одном месте, но все время путешествую. Идеального места для меня нет нигде. Но Россия, конечно, мне нужнее всех других стран, тем более, если есть надежда (слабая), что она когда-нибудь станет местом достойного существования человека.

 

-          Владимир Николаевич, когда Вы планируете снова приехать в Голландию?

 

-          На днях я заключил договор с тем же голландским издательством на издание моего романа Монументальная пропаганда. Надеюсь, издательство опять меня пригласит к выходу книги. Тогда и приеду.

- Позвольте мне привести полностью одну из Ваших последних заметок для газеты Известия, так как тема животрепещет, а Ваш взгляд на происходящее интересен  читателям. Благодарю Вас, Владимир Николаевич, за интервью.  

НАДЕЙТЕСЬ И ОПАСАЙТЕСЬ
Скоро всё будет хорошо. Курск подняли, учителям зарплату прибавили, Аксененко обвинение предъявили, Березовского объявили в розыск. Что еще? Есть шанс, что американцы всей мощью авиации, флота, ракетно-ядерных сил, ФБР, ЦРУ и спецназа злого бен Ладена так или иначе достанут, тогда и у нас все постепенно уладится. Незаконные бандформирования, заключив мир с законными, гранатометы перекуют на орала, в землю будут закапывать не фугасы, а съедобные корнеплоды для дальнейшего выращивания и торговли на рынках. Боевики переедут из пещер в родные дома, полевые командиры переквалифицируются в полевых бригадиров, а город Грозный будет сдан в долгосрочную аренду Мосфильму для съемок картин о Сталинградской битве. Нам же останутся только битвы за урожай и церемонии награждения особо отличившихся. Вот скучища-то будет, как при советской власти! Только вряд ли такое нам в самом деле грозит. Потому что сторонам есть о чем поговорить, но мало шансов договориться. Поэтому на дальнее будущее будем надеяться, но не устанем ближнего опасаться. Я хорошо помню времена, когда нас учили быть бдительными, не допускать излишней доверчивости, благодушия, ротозейства и головотяпства и смотреть внимательно, нет ли среди нас шпиона или вредителя, который не дремлет и готов наши секреты украсть, нас самих отравить или взорвать, а огороды наши уничтожить с помощью колорадских жуков. Все это рождалось в воспаленных умах фантазеров ЦК и ЧК и имело продолжение только в газетных статьях, в протоколах допросов и в приговорах врагам народа. Теперь этот бред материализовался, подтвердив предположение о том, что реальность не только служит основой художественного вымысла, но сама может стать его воплощением. В начале 80-х годов я жил в США, когда какой-то вредитель всполошил американцев подложив в упаковки тайленола отравленные таблетки. Это был как бы пролог к тому, что происходит сегодня. Тогда несколько человек умерли. Живые предпочитали головную боль риску умереть от ее утоления, фармацевтические олигархи Джонсон энд Джонсон, вынужденные отозвать свою продукцию из супермаркетов и аптек, терпели чудовищные убытки. Не успели несчастные янки избавиться от страха перед тайленолом, наступил (31 октября снова наступит) Хеллоуин (
Halloween) , праздник, приносящий много радости детям. Происходит он примерно таким образом. Дети в страшных масках ходят по домам, звонят в двери, кричат открывшим им хозяевам: Трит ор трик. То есть давайте угощение или пеняйте на себя. Дети при этом радуются и хозяева тоже, понимая, что это всего лишь шутка, что надо от гостей откупиться пряником или конфетой, чтобы не стать жертвой безобидной проказы вроде струи воды из игрушечного пистолета. Так Америка забавлялась все двести лет своего существования, пока в конце прошедшего века взрослый маньяк с криком трит ор трик не расстрелял открывших ему дверь из настоящего пистолета. После чего многие американцы, прежде, чем откинуть защелку, стали спрашивать, кто там. А ведь весь смысл забавы был в том, что там должен был быть кто-то неожиданный. Под страшной маской, но с добрым лицом. Детей раньше учили, что они живут в мире добрых людей, от которых не надо таиться и запираться. Теперь их учат быть бдительными, взрослым не доверять, в чужую машину не садиться, из рук незнакомцев не брать ни жвачек, ни шоколадок. И взрослые учатся по ускоренной программе пониманию, что на каждом шагу их могут взять в заложники, застрелить, взорвать или прислать смерть по почте. После того, как в Вашингтоне умерли почтальоны, доставлявшие письма в Белый дом, наши службы впали в повышенную бдительность и усилили контроль за корреспонденцией с адресом Москва, Кремль. Хотя, по-моему, всю эту почту можно сжигать, не читая, потому что в Кремль пишут всякую чепуху в основном те, кого мы в просторечии называем чайниками. Что же нам делать? По улицам ходить страшно, в метро ездить неуютно, спать в постели так же опасно, как летать на самолете. Теперь что же, и письма не читать? Тогда и писать не стоит, чтобы не пугать тех, кому пишете. С близкими можно общаться по телефону, хотя, помнится, бывали случаи отравления через телефонную трубку. Пожалуй, в ближайшее время лучше не общаться ни с кем, опасаться всего, но надеяться, что скоро всё будет хорошо. Или то, что есть, будем вспоминать как хорошее.