Поэтический дневник. Файл постоянно пополняется (часть девятая).

 

Предыдущая подборка

 

7 марта:

 

* * *

 

что-то ты на тае, не таё,

не святится имя твое,

свет не застит, когда обернешься.

эта тень как в рассоле дрожит,

миражи рассекая, блажит

и, на крошево звезд распылясь -

то ли моль, то ли мель, то ли грязь.

 

* * *

 

бестелесные стихи

бегают по кругу

 

там где рЕки вздымают руки,

деревья вздыхают протяжно,

 

это вереск шуршит в моей памяти жженой,

чернозем рассыпается из-под ладони,

 

эхо: друг друга сменяют жены,

а себя никто не догонит.

 

* * *

 

время впрессовано в место,

где застукали чувства

к родине у инцеста

привкус псевдоискусства.

 

что перевесит волю?

а подтолкнем, берись-ка,

чайка с хвостом раздвоенным,

тезка моя, лариска

 

лирики: свет ли, тьма ли?

спичкой черкнет с эмали

неба в начале мая

 

на винной, виновной карте:

нас-то не стало - в марте.

 

 

8 марта:

 

* * *

 

лес улетает в воронку дождя или града,

пустой перевертыш.

ждешь-то всего, что не надо, не сбудется,

разобещали,

так по прямой и идешь ты, к себе возвращаясь

там, где кривая не вывезет, или едва ли

вытащишь палец завязнешь по грудь обнаженной,

слитное это вращенье деревьев, а эхо

это паренье, паденье, где прочие жены

пусть постоят в стороне: все еще не приехал.

 

* * *                  #  (мбх).

 

это сейчас ты в клетке, уткнувшись в подстилку,

раненым, едва не добитым животным

как по нотам скулишь и разыгрываешь карту

судьбЫ: ты вернешься обратно - или бесплотным,

как статья в защиту, за политику, и в копилку

энциклопедий, - а мил ты тем, что свободным

там валялся с искусанными кулаками,

и коса на камень, как жизнь на смерть, надвигалась.

 

но мы оба знаем,

                             что все конечно,

                                                         кроме

зигзагообразной зоны, газетной утки,

желтой звезды на одре, в изголовье - просвета, -

потому и хороним в сухой голодовке сутки;

оттого и торопим, что в небо выхода нету.

 

а когда стигматы вопьются в ладонь, и гвозди

нацарапают время в пространстве, по циферблату

отструится память, и камень ты бросишь первым

в нас,

          внизу распростертых,

                                               рабов галерных:

 

мы несли твой крест, спотыкаясь и плача (нервы),

и от слёз

              нам застило правду-матку,

твою мертвую хватку, в охотку погоню, - лишь бы

ты был жив, мой мальчик, -

                                               прости, что я выше вижу.

 

* * *

 

бог захлебнется жертвоприношеньем:

ему не выпить столько сладкой крови

на черный день, когда сплошная ночь,

и птицы шлепают с ветвей, кипеньем

на пенье отвечая, - лишь бы прочь.

 

 

9 марта:

 

* * *

 

бусы

        из иероглифов

                                 и перелетных птиц, -

чтоб вернуться навеки веков,

                                                 мне придется продраться

сквозь те же заросли эмигрантских оков,

                                                                      и ниц

ни перед кем не стлаться.

 

ни перед бочкой с рассолом, где святой николас

трех мальчиков спас и нас.

 

ни перед ангелом голубым амстердамским,

на химеру сквозь крыши глядящим,

по крылья в пении адском.

 

человек изовьется змеей,

но как же ангел?

                            он не совпадает с землей.

 

там, где лебеди разгоняются как самолеты,

 

мы покорно приходим с работы

с видом постельным аль-акса.

минута молчания, клякса,

кляп нежности душит хамсин;

и я ползу по пустыне сквозь колючки и ракушки,

из последних северных сил.

 

я роняю лицо в отраженье

подсолнечного ожога

                                     на бедуинском кувшине, -

слава богу,

                   нас нет и в помине,

бока поистерлись, истлели,

и всё, что мы пели,

вавилон разрушит отныне.

 

только птички на проводах

                                              проверяют нотную грамоту,

пока им поддых

                           дают и не имут сраму:

                                                                 то

слои земли наплывают друг на друга,

                                                                расталкиваясь костьми,

оползая временем вспять,

и от горя и пепла

я воскресла:

мне хочется спать.

 

крапивное колкое крошево августа

это пожалуйста,

метелки собачьих хвостов в рассеянной пыли,

это мы не забыли:

зона

        не знает сезонов,

и, не острекав коленок,

выкопать корни, настоять на своем и на водке

(оставить родные могилы),

выкурить тысячелистник от боли,

и зверобоя

                  просушить на ветру у сарая,

читая военные сводки

                                     и за родину умирая.

 

в чайной тигровой расцветке,

веснушчатых крапинах

                                       камуфляжа и листьев,

я не помню, на что вы сдались мне,

но, качаясь на ветке,

там то щурится ящерица,

                                          то смеркается птица

(а я не люблю улыбки в музыке или слове):

углекислые концлагеря оглашены частотным дыханьем

тех, кто придет за нами

разгребать эти перья, теперь я

могу улетать и не сниться

в вашем улове.

 

раскручена лента ручная судьбы запоздалой,

ночь из черной становится алой.

 

* * *

 

ты привык жить в воде

и лежать под землей, -

это новое братство без возраста

стороной оборотной,

подобно звезде,

отзывается эхом на возгласы.

с расстояния слова

приблизясь, ищу

и губами вбираю прохладу:

я, та птица задушенная, свищу

там, где биться бы музыке надо.

 

* * *

 

налакавшись армейского лоска,

жизнь в полоску,

за спуском подъем

поутру, где родная березка

опрокинулась в водоем.

там поем мы катюшу,

а девушка,

душу подвесив на ветке,

думала: вдруг удержит кто?

некому. не с кем.

 

* * *

 

мы затоваривались перезимовать

холеру, тиф, чуму,

                               и птичий посвист

приму на веру:

всё еще не поздно

от крови руки умывать.

а ты все пела, птичка, - попляши

за упокой растраченной души.

 

* * *

 

два бультерьера

                            на подарочных ленточках,

                                                                         шелковых обещаньях

с привкусом славы.

руку качаю теперь это мой младенец

                                                                  в морщинах и судорогах, мнящий родство затяжное.

то не со мною,

                         что мне нагадала цыганка

                                                                     и выпала решка, облава,

просто не стойте в тени

                                        и никогда -

                                                           у меня за спиною.

инкогнито

                 можно вернуться туда, где нельзя оставаться,

когда не с кем уже целоваться в подъезде, пахнущем кошкой

и дотошным алкоголизмом,

но понарошку (вниз нам) не лЮбим: тургеневским девушкам

попрошайками быть непристало

(где уж нам),

и вот на себя я восстала.

 

не подавайте ей, этой певице заезжей, пластинке заезженной.

 

* * *                 #

 

шатает пчел от медовухи,

коричневеют розы в поле.

доколе звёзды прямо в руки

летят, остекленев на воле?

 

до октября подходят волки

(потом останутся под светом),

и что упало с книжной полки

пугает и зовет к ответу.

 

отваги нет и нет бумаги,

слова постыдные застыли,

в могиле как в универмаге

торгуются: ах милый, ты ли?

 

как ты меня узнАешь, поступь

определишь, опережая?

прости, что поздно. это звёзды

рассЫпались, но мне не жаль их,

 

они ладони искололи,

пока там розы отцветали

по лагерям, а мы на воле

почтовым голубем летали.

 

* * *

 

вышла замуж ромашка,

но дал ей отмашку

колокольчик.

 

пригласил ее в зальчик

незнакомый мальчик

на полечку.

 

их не жалко ни столечко,

но ты не плачь,

моя девочка:

 

эта песенка спета,

и нет ответа,

и делать нечего.

 

* * *            саше.

 

за два года армейских

                                     впервые

                                                   я тебя вижу

сквозь морозный рисунок

                                            стеклА

                                                      ветрового:

вот ты снова облизываешь искусанные свои вишни,

но всё беззвучно, как в кино у немого.

 

вот ты в москву, москву, опережая сестер запоздалых:

никого не осталось, не озирайся, все вышли

на своей остановке, еще в твоем детстве, где вишни

я для тебя на соседской даче срывала.

 

но я прильну к метели, состав разгоняя

вместе с полночью и разлукой она уже бесконечна, -

зато наша неявка вечна, когда ни дня я

не была без тебя, мой ребенок, последний встречный.

 

 

11 марта:

 

* * *

              И знала, что я знаю, что никто не достигнет. Ч.Милош.

 

нет, не проникнуть, не прокуковать.

сплошная толща заложила уши.

двурушничать, плоды свои срывать -

и отрекаться (чтО там на кровать!

продавши душу).

по волосам не плачут. голове

тепло, должно быть, в этой синеве,

но вот светло ли от любви и воли?

доколе, лИца к солнцу закатив,

нам упражняться на один мотив,

довольствуясь: а не горит на воре.

 

* * *

 

эта речь фронтовая, базарная, подзаборная,

озорная, революционная, сорная.

сколько слов я знаю и знаков, когда на пальцах тьма заоконная

не дает догадаться, что бог там глядит - или небо сквозное

тяжело поворачивало дуло и у тебя за спиною, -

та-та-та, вальсок заунывный, одни фашисты

по другим ступают, баланс сохраняя на зверства,

как на подбор речисты, и все от веры

так раскатисты и плечисты, что нету места

незасиженного под солнцем в затменье бравом.

но если небу налево, то мне - направо,

с теми истерзанными, что за нами высятся

из подземелья, которое еще вызвездится.

 

* * *         (память).

 

земляникой пахнет - обморочным йодом

и растертой между пальцами травою,

и полынною звездой над головою,

медом спелым, прошлогодним санным следом,

пледом бабушкиным, втянутым под воду.

 

всё с начала: пахнет хлебом из подъезда,

кошкой драной, пьяным в луже, звоном стекол,

тем, что между вами мне не хватит места,

и газетой свеженабранной, и если

я вернусь, то это зимний дождь процокал.

 

он червями дышит, огурцом и корюшкой,

он зачатьем тошнотворным и лизолом.

на рассвете ты чужой и больно колешься,

и проходишь ты наискосок, сезонно.

 

отлистаю я назад все эти улицы,

перекрестки, семафоры, пересуды,

а будить тебя не буду, твоя умница,

стоном смеха, звоном льдины и посуды.

 

* * *

 

проступает сквозь лед

                                       кровь реки, -

так дыханье твое поднимается,

этот пар золотой и звенящий

вопреки, от руки занимается

зимним солнцем, твоим отражением,

сослагательным звательным временем,

где аукаться нам со страниц

до щебечущих поздних зарниц.

 

* * *

 

нагроможденье боли

                                       муравейник щекотки

и судороги воды, будто водки,

текущей из - и застрявшей в глотке.

 

но ладно бы опьянеть от этой жизни,

петлИ затянувшейся,

распластаться в пыли - очнувшейся

на собственной тризне, от сна.

 

так, чтоб снова весна

маячила и грачи

прилетали.

                  опали.

                             молчи.

 

 

* * *

 

стоИт под ложечкой и ноет, где душа

всё лжет себе, что будто хороша,

и льстиво смотрит на свое мерцанье

в стакане самогонки голубой.

непогрешима ну и бог с тобой

не встретится

                       там, где мы будем сами.

 

* * *

 

я тАк в себе душила этот свет

живой

           не приходи туда где нет

ни масок наших ни священной тени

гербарии простыли от растений

я так в себе гасила этот жар

углями жгла ладонь и тонкой свечкой

я проворачивала - где сердечку

себя не жаль.

и уезжала края света нет

везде догонит отраженье плоти

и на излете жизни зазвенит

что прИ смерти и вы зовете.

не рвись душа! не вылезай трава

блокадная через асфальт

                                          закройся

сим-сим

              и в землю тлеющей заройся

ты лебедь белая из рукава

но до чего ж ты мертвая жива!

 

* * *

      Нет, музыки сфер мы не в силах ничем побороть. Б.Лившиц.

 

полозья гонок самолетных,

перекрещения следов.

нагроможденья льдов подводных -

и троеперстий мелких, птичьих,

где неустойчив, неусидчив

был человечек на песке,

сам от себя на волоске.

а на виске протяжном билась

одна неслышная струна,

единственная божья милость

отозвана. была дана.

 

* * *

 

дождевая радуга зрачка,

перехлест

                стального паучка,

раскрывающего мне объятья.

подожди, сейчас одерну платье

и в осколок ночи погляжусь, -

ну и пусть нет времени, опять я

опоздаю... я... в последний путь. 

 

* * *

 

мне б расцветку майского жука, сверкающей мухи,

мне бы раковины свеченье

                                             и перламутр алебастровой плоти,

вздыхающей тихо под утро,

когда вы меня не ждете,

                                         улетая к кому-то

и разбиваясь в полете.

 

 

12 марта:

 

* * *          а.б.

 

где ты, милый друг? ползком

в узком горлышке бутылки,

с болью в ноющем затылке, -

по ухмылке и на память

заарканю пояском.

возвращайся: больно падать

прояснившимся виском.

 

вышел берег из-за туч,

и кораблик на игле

как по-русски, так певуч

зависает на крыле, -

по нему проходит луч,

словно сердце по стреле,

 

слово жестью на стекле

нацарапает, везуч

в вечность.

 

 

13 марта:

 

* * *

 

были жизненные силы

загасило свечку море

слёз, и ты, моя россия,

догуляла на просторе

без ветрил, а говорил-то

вечность в окна, ноги в двери,

и поверил, риорита:

воскресают же деревья

ежегодно, - постарели

подо льдом.

 

 

14 марта:

 

* * *

 

встретиться в середине,

на пересеченье дня

в той точке расцвета,

где меня уже нету

в помине,

где нет меня.

- где ты?!

 

* * *

 

не дай нам бог сходиться в петербурге.

пересеченье дул, шпицрутен башен -

как намалюют снег, так чёрту страшен,

смех из окна струится да не будет

он прекращен по мановенью сна,

пока я не достану свет со дна

не то что леты - но напоминает

она всё то, что будет между нами

без нас, воспоминанием потомков

бездомных, как и мы, в глазах бездонных

пустого неба, без любви и птиц.

та сторона опасней в отношеньях

нечеловеческих, где меж ресниц

блистает молния петля на шее,

о, анна, ты глядишься, хорошея,

через перила в воду: изо льда

звезда восходит словом никогда.

 
 

13 марта:

 

* * *

 

были жизненные силы

загасило свечку море

слёз, и ты, моя россия,

догуляла на просторе

без ветрил, а говорил-то

вечность в окна, ноги в двери,

и поверил, риорита:

воскресают же деревья

ежегодно, - постарели

подо льдом.

 

 

14 марта:

 

* * *

 

встретиться в середине,

на пересеченье дня

в той точке расцвета,

где меня уже нету

в помине,

где нет меня.

- где ты?!

 

* * *

 

не дай нам бог сходиться в петербурге.

пересеченье дул, шпицрутен башен -

как намалюют снег, так чёрту страшен,

смех из окна струится да не будет

он прекращен по мановенью сна,

пока я не достану свет со дна

не то что леты - но напоминает

она всё то, что будет между нами

без нас, воспоминанием потомков

бездомных, как и мы, в глазах бездонных

пустого неба, без любви и птиц.

та сторона опасней в отношеньях

нечеловеческих, где меж ресниц

блистает молния петля на шее,

о, анна, ты глядишься, хорошея,

через перила в воду: изо льда

звезда восходит словом никогда.

 

 

18 марта:

 

* * *

 

асфальт слетает с площадей

и обнажает память,

а нам не всем как у людей,

где ни парИть, ни падать.

 

вот рыхлой птицы санный след

по небу, где меня уж нет.

 

а вот струится луч: в тени

мы не одни.

 

* * *

                       (стакатто).

расплывается в крышке рояля

всё, что мы с тобой не доиграли,

как педаль ни дави, а в крови

эти ноты мурашками блещут,

что там чепчики, - ложи трепещут,

чтО ты шепчешь, моя визави.

не лови этот солнечный зайчик,

распростертый в пыли у гардин.

от седин отряхнувшийся, мальчик

всё один меж столкнувшихся льдин.

 

 

19 марта:

 

* * *

 

мне снилась путеводная звезда,

заведшая ребенка не туда,

где мы остались

                               смилуйся, жестокость,

завядшие цветы мои прими,

дай дотянуть

                      в тумане ночи

                                              дни,

а то позволь исчезнуть мне до срока.

 

но пощади на площади детей,

распятых и зажатых меж когтей

той птицы, что не знает пресыщенья.

не требуй возвращенья у живых,

мы отразились в каплях дождевых, -

а это слезы всепрощенья.

 

* * *

 

в детских звездах золотых

темно-синий купол.

бес попутал, и поддых

дал, и снегом кутал

шарф и варежки во льду

на резинке стрЕльнувшей,

а свеча горит во лбу

и в бреду у женщины.

там в гробу лежит судьба

и скулит мне песенки,

не дотянешься до лба, -

тише, вдруг воскреснет?

я на цыпочки встаю

над загорским пламенем.

я не то еще спою, -

и менЯ помянем.

 

* * *

 

вот она жизнь шелушится, -

можно потрогать рукою,

                                          пнуть на дороге

палкой в змею распростертую

                                                      шатко ли, валко,

а не пройдешь стороною, как дождь, у себя за спиною, -

ноги промочишь, расквасишь ну вот тебе ватка

с перекисью тех лесов, где томятся волнушки и грузди,

облако кровное мчится вдогонку ушедшим

и отражается в луже без грусти, вповалку

не узнавая своих узаконенных женщин.

там заоконная тишь на рассвете туманном;

в избах возня, скол ведра, стук ковша с матерочком, -

здесь я проездом, постоем, в том облаке рваном

я изменяюсь

                     пронзительно и непорочно.

выйду ль я в дали, я грудью закрою прорехи

листьев слетающих, розовых раненых сосен,

осень грибная, гриппозная, я тебя знаю,

я узнаЮ тебя в смехе он глух и нервозен,

в речке венозен, где я искупнусь напоследок:

день этот - вымер,

                               и лес этот - редок.

 

* * *

 

в силках багрицкий.

                                  мандельштам

повязан птичьим

                            молоком,

и ласточки клубятся

под произвольным потолком,

куда мы втиснуты силком

навеки, может статься.

 

а не хочу, а произвол

произрастает выше, -

ты свищешь запоздало, пол,

у диделя на крыше,

 

и краше нет тебя, судьба

ан есть, железная скоба

и притолока в ржавой

крови синица в кулаке,

держава гиблая в совке:

в петле, что удержала.

 

* * *

 

разогретые сосновые иголки,

поснимаю листья с книжной полки

постранично заграничный хмель

тридевятых выпуклых земель,

что слепой прочтет и по слогам

сложит стопкой гОловы к ногам.

что глухой осилит назубок:

зыбок дым отечества, глубок

вздох у зыбки матери глоток

воздуха!

 

* * *

 

перебирать на память поцелуи

(перевирать по памяти объятья)

не то что не таясь и не ревнуя,

а чтоб слезами не закапать платье

парчовое, нет, лучше кружевное.

из шелка. из авоськи. из бретелек

приспущенных с крючка на взводе, к зною

готовое и по любой погоде,

когда там взвод не вяжет из петелек

не то что лыка облика людского

животного, и отразится в луже,

как в зеркале разбитом, та обнова

с изнанки, что - не то что мне не нужен,

а хоть во сне, да улыбнется снова.

 

 

20 марта:

 

* * *

 

от летаргии нас разбудит смерть,

взовьется солнце.

закрутит лепестковый смерч,

погаснут сосны.

завянут птицы на устах,

завязнут крылья,

пройдут отечество и страх,

и выбор - или

иначе быть наперекор

гордыне, власти, -

отныне, вечно, до сих пор;

обиды, страсти;

наступит легкость облаков,

теченье света,

когда ты жил и был таков, -

и есть, и нету.

 

Следующая подборка