Поэтический дневник. Файл постоянно пополняется (часть восьмая).

 

Предыдущая подборка

 

 

15 февраля:

 

* * *

 

володей мером не миром, а жизнью,

обратной смерти, возвратной:

 

дети, дед наш общий, Немир,

на реке Шелони затмил

 

все вОйны, и на попятный

мы к нему приходим за ним.

 

 

16 февраля:

 

* * *

 

1.

круг сужен до цапли, вздымающей реку

взглядом стеклянным и завороженным,

в котором и я отразилась до капли

вместе с фасадом дома, груженым

плитами, чтобы прижизненный холод

хищным зрачком был дотла перемолот

вместе с костями моими и пеплом

в нашем наречии пришлом и беглом.

но вот былинка качнулась у глаз,

мир загорелся и на ночь погас.

 

2.

пот пах арбузом и летом раздетым,

где ты до неба добрался, - до моря

было бы дольше и дальше по свету

странствовать: ноги увязли в песке

от воскрешения на волоске.

а корабли - как всегда - как часы

идут, переваливаясь через весы.

 

* * *

 

оторвали с кровью, с песком откатили в память залив,

переплели корни сосен.

камень бросим, вестимо,

                                          конечно,

                                                         поскольку, запив,

нечестны и вонзаемся в осень

болдинской замкнутой плотью на языках звериных и птичьих,

а человечье обличье оно уличает лишь в том,

что том первый написан,

                                          и круги на воде рикошетом вернутся, добычу

хватая обугленным ртом.

 

* * *

 

мой подземный путь

                                   почему-то уходит в небесный,

и есть ответы на то, на что нет вопросов,

                                                                      и мы им неинтересны

там, на верху, отраженном

                                             в зрачке и луже подножной

(ее мне вводили подкожно, а ей меня не привили).

набивное чудо облаков там гаснет и тлеет

                                                                       или

разгорается я уже не увижу,

                                                   так как вглядываюсь смелее,

чем позволено, разрешено нам в могиле: )

 

* * *

 

я опадаю динозавром

осенним, у меня нет завтра,

и, прошлое перечеркнув,

я на песке пластаюсь мокром,

уф. и заказано назад мне

смотреть и по следам ползти.

 

* * *

 

это ж надо, живей живых в собеседниках фет,

в учителях мандельштам, цветаева, бродский, -

как же так, говорю, где ответ

на то, о чем речи нет,

                                     а едва лишь наброски

струятся в песке и стекают лезвием с локтя,

словно нет никого - кроме слова: идемте,

куда нас влекут.

 

 

17 февраля:

 

* * *

 

по розам ржавчина циррозная бежит,

струится пыль и стоны на скамейке

пожалуй, я полью тебя из лейки,

окаменевший в плесени самшит.

побыть счастливой можно хоть во сне -

мешают только вздохи при луне

чужие... но куда уходит счастье,

пока не успеваешь попрощаться?

 

* * *

 

мне грифель с аспидной доской - чумазый лэптоп.

и счастье бедное - тоской, и полдень летом.

но не жалей меня и нет, не вспоминай:

все розы обошли меня, шипами

вонзившись, извернулись, обожгли

пустой надеждой и мечтой вдали,

расставшейся на перепутье с нами.

 

* * *

                            (взаимное).

 

всегда тебя кто-то использует -

бог, любимый, ребенок...

по проторенному небу

разносит рваные жалобы.

 

но, пресмыкаясь и ползая,

не озирайся спросонок:

легче б жить было мне бы,

если б я тебя не унижала бы.

 

* * *

 

пожалуй, эту церковь за окном

я переставлю, глаз прикрыв и ставню.

- еще правей.

                      но и себя оставлю

там у дверей:

 

собачка тонконого окропит

вот этот вид.

 

мой город на селедочных костях

и елках,

             придержи меня в гостях

под вашей башней колокольной:

нам выше нет, и я довольна,

 

а больно в наших повестях.

 

* * *

 

голова стала яркой

                                 от седины

так, что мы в облаках

                                     не видны,

угловатые, если луч

из-за тучи выстрелит в прорезь, -

мне самой не закончить повесть:

в ней ни памяти, ни новизны.

 

* * *

 

в апельсиновой роще расстрельной, в мурашках

кожуры плесневелой и хинной,

помоги мне вернуться к себе, понарошку

проводи меня, мастехином

нанеси и сотри, та бумага истлела,

непонятная завязь травЫ

сургучом запечатана эху по телу

прокатиться обратно на вы.

 

* * *

 

вороненок лупоглазый,

из какой страны и странствий?

не летал еще ни разу

в этом хамстве.

 

приструни себя, замучай

самостийно до падучей, -

спотыкаются на ветке

наши детки.

 

а подглядывать не надо,

там в окне чужом прохлада:

наконец там остываю

я, живая.

 

* * *

 

город без вкуса еды

мне мерещится в оцепленье,

я иду по той стороне

бритвы опасной гранитной,

которая глубже вонзится

в будущее отраженье

сбитой птицы зенитной.

 

* * *

 

все блудные дети

не обещаются,

но возвращаются

общаться,

не обольстившись

 

кисельными берегами

кисейных заморских барышень,

 

а я выхожу на башню

и, уже не простившись,

вершу наше общее будущее

вчерашнее.

 

не поминай,

когда правду поймешь

и раскусишь орешек,

поймаешь солнечный зайчик

и, растворивши в ладони,

 

ты в моем отраженьи себя увидишь,

мой мальчик,

и тогда наконец

мы впервые

друг друга догоним.

 

18 февраля:

 

* * *

 

тот свет, понятно, сер, не черен,

он молчалив, - неразговорен,

не затоварен, не воспет,

где память есть и счастья нет,

где по инерции покорен,

не по призванию аскет,

и этот путь - неплодотворен,

и затворен от нас - ответ.

зачем же я по негативу

о том сужу, как быть счастливой,

оглядываясь столько лет

на вас, родные!

 

* * *

 

сегодня день рожденья бабушки моей,

и в плеске рейна или в шуме неба

возня все тех же улетевших птиц

не помнит провожаний и границ,

и по пути всегда нам с нею.

 

как бы жилось назавтра бабушке моей!

пересекая льды и острова,

я по привычке мысленно цветы

несу, забыв, что ты уже мертва,

и что без слов ты различишь слова

с недостижимой высоты.

 

* * *

 

упруго качается перед глазами толстая ветвь этой сакуры,

я не спрашиваю: сладко ли?

а я спрашиваю: возможно ли не глядеть на огонь,

когда говорят не тронь!

не учиться летать и не бежать по воде,

когда говорят, что нигде

вас уже нет, ушедшие,

и продолжение рода в такую погоду

мы стало быть перенесем -

женьшеневые, корнеплодные женщины.

 

* * *             #

                  (колыбельная арестанту).

 

нас пропустят: решат -

это дождь с тобой разговаривает,

 

эхо-снег умывает кровь,

как в протяжном мальчишестве носом

хмыкнешь и перед допросом

встанешь мысленно в стойку

(а они надеятся арию).

 

после, в карцере, капли слышны

тишины такой небывалой,

стекающей по бетону,

что еще на полтона оглох

и прозрел: видно, мало

дали тебе... из подвала

 

ты дорастаешь до неба,

оно неизменчиво синее,

ему что ночь, что россия,

грядущая запахом хлеба, -

по памяти замесили.

 

я тут повишу над тобой,

поскольку в рост невозможно.

я не дышу, - толпой

мы иначе бы тут навалились,

 

но родину вводят подкожно,

и пока прозревает слепой,

ты за всех продержись, -

хоть выспись.

 

(Эта подборка - Памяти тех, кто обречен).

 

23 февраля:

 

* * *

            (перекресток европы и азии).

 

Пизанских башен Амстердама

В каналах обморочный блеск

И чайки плеск, и без обмана

Бог скоро выдаст; пес не съест:

Судьба подавится, как волос

Глотнув, нерастворенный логос

(Неперевариваем свет),

Пока рассудок запоздалый

Вспять возвернется вдоль канала

Туда, где к счастью нас уж нет.

 

* * *

 

мой одиночный мир бездонен,

мне логос ratio верней,

когда, с подземных колоколен

отряхивая пыль, за ней

встречаю...

                   раньше одичаю

иль наверну своих коней

в репейник звезд? - туман блистает -

и путь не тает в полынье.

 

 

25 февраля:

 

* * *

 

пройдут за мной дожди и звезды,

все это бездной называлось

и монотонно улыбалось

за занавескою с утра, -

углями в небо из костра.

 

и умирать бывает поздно,

немилосердная сестра,

пока повытащишь занозы,

как жизнь, бесцветна и стара.

 

* * *            #

 

немых используют, поскольку крик

раззявит рот, как он привык, -

привлек внимание ручное.

 

а ты скажИ. начерчен на песке

и плеске волн от нас на волоске

финал, - ему не по пути со мною.

 

а ты бы знАками, печаткой птиц, -

не узнавая в отраженьи - лиц.

 

* * *

 

на венецианской площади и амстердамской

замертво упадут голуби,

словно из сумочки дамской

перчатки, соцветья, - головы

прикройте: вы памятники

вселенской паники.

 

жаль, конечно, и мне не успеть

ни романов ни откровений,

на то Он и гений смерть

возводя в ту степень мгновений

чудных, где круговерть.

 

* * *

 

смерть крякнет под окном, рукой подать.

 

мы вместе с птицами взлетим к вершинам.

там покормлю тебя с руки.

 

привет, привет тебе, чума

освободительная, злая, -

так надоевшая зима

уходит, а куда не знает, -

как жизнь заходит, осветив

не лИца, лики напоследок,

 

чтоб нам не потерять пути,

дарованного птицам с веток.

 

* * *

 

ты знаешь, я почуяла тебя,
дитя зашевелившееся, гибель

округи: мы могли бы... а зачем?

 

я прикорнула птицей на плече,

чтоб взмыть внезапно. помоги мне, -

 

какое завтра настает!

 

* * *

 

стирает снег.

он всё с лица земли

сотрет, пока еще не перестали

смеяться вы, и этот смех

застынет приторно в кристалле, -

ты размешай его в стакане чая

звенящей ложечкой вагонной,

по часовой, не замечая

унылой песни заоконной.

 

снег растопить и выплюнуть не жаль.

но далеко не уезжай.

 

* * *

                  (реминисценции).

 

освежеванной мартовской веткой

ты ли, птица, махнула мне, некто

отразился в реке и стекле -

 

но стекли и по капле окрепли

не застывшие бусины в пепле,

к нам взывая, уснувшим в тепле.

 

выхожу на дорогу убога,

дохромает едва до порога;

от родного оставшийся дым

 

проскулит на луну, что немного

еще неги бы, неба, - за мною

снизошедшего, за молодым.

 

 

26 февраля:

 

* * *

 

у перелетных кораблей бывает грипп.

не так, начнем сначала.

поскольку из окна я каждый день встречала

бесшумные баржи четырех стран

(рекИ и моря, вместе океан),

дождь пах больницей. он слизнет лизолом

по краске масляной и запотевшей

чужую кровь, до плинтуса и плесени,

что нас переживет, не достучавшись.

 

а говорят, что мы еще воскреснем, -

в который раз, как смертные, отчаявшись.

 

* * *

 

если ты познал цветок,

то только пестик-тычинку,

выдолбив и разбрызгивая росу, -

 

но не шипы и не корень

впивались в тебя, останавливая дыханье.

полыханье предсмертное и твое, и, скажем, розы

желтой, порозовевшей в расцвете,

чтобы позеленеть, трупным ядом напитанной

от твоих поцелуев изменчивых и напряженных.

 

вы завянете, распыляясь в луче, и кто же вас вспомнит,

кроме вазы старинной и завязи раздраженной?

 

а ты знаешь, можно дышать после смерти - как от хлороформа, -

когда нет пульса и глаза стекленеют.

- вот мое удлинилось произношенье,

и я жду ароматов восточных, вечных и предгрозовых.

 

* * *

 

тебе не могут нравиться эти стихи потому,

что ты живешь в другом измерении

измельчании, где старению

подвержено даже беспамятство.

не произноси слово всуе, несусветную мудрость

блюдя, и после дождя

мы с тобой еще встретимся,

озирая пространство и не совпадая во времени,

как следы на песке.

 

* * *

 

приветствую тебя, китай!

твои божественные солнца

зальют чужие полыньи,

от азиатских полнолуний

ополоумев, - на барак

по кирпичам нас разбирают.

 

приветствую, на свой итог

с той стороны взирая - прутик

на пирамиду муравьев

упал, расчерчену подошвой.

 

израиль мой константинополь -

отсюда корчится: по дыму

отечество я узнаЮ, -

 

смятенной женщине служивой,

поскольку сраму я не иму,

соломинку даю в раю, -

 

из-под чадры раскутав имя

губами волглыми чужими

я иероглифы пою.

 

* * *

 

когда ж не будет мелок муж, из женщины изыдя?

вспотело дерево, к тому ж

                                             блестит в обиде,

как дашь любви по черенку, а уж подобен червяку,

и уж неважно, лежа или сидя.

 

* * *

                     (будущее).

 

что стОит, милый, посмотреть на свет?

и тени нет во тьме, и солнца нет.

но фиолетовой зеленкой

навек окрашена сторонка

с малиновым прищуром в парандже, -

оранжево искрится в вираже.

 

* * *     #

 

как свечной огарок,

                                  истомилась совесть,

свет ее неярок

                           жить, не беспокоясь.

это повесть длинная

свечка стеаринная.

 

* * *

 

мне горами играть перекатывать,

реки в узел вить и наматывать.

 

главным был скрип грибов, или стон

запаха табаков

перед грозой,

                       медуницы

перед закатом,

любимого - передо мной.

 

скрип санок в снегу,

полозьев по льду, -

я туда добегу,

куда я иду.

 

жди меня!

 

* * *

 

я пьяная, залетная,

лента пулеметная,

отстучал выбросил,

локон в кокон выпросил.

 

как недоеденная тарелка больного,

я остаюсь навсегда.

 

Следующая подборка