СТИХИ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
 

Предыдущая подборка

 

 

 

Попытка объяснить то, чем я занята. Это стихи-молитвы, постоянная расписка, помогающая взращивать свою и читательскую души. Разложение спектра с одновременным синтезом, - то, на чем остановились Вячеслав Иванов и его окружение (смысл Симфоний А.Белого); то, что знали Харджиев и Мандельштам, а последующие поколения утратили практически полностью (кроме факта, что творчество - потребность физиологическая и подчинена материальным законам и ритмам). Очевидно, мысль без над-церковной молитвы работает вхолостую. Я прослеживаю эволюцию сознания на своем мелком примере; делаю то, о чем наиболее точно рассуждает Леонид Перловский, и то, что тесно связано с музыкой (я работаю на полутонах и пытаюсь писать полифонично), математикой, философией,  психологией (творчества). Пути этому нет конца и не видно начала. Я знаю, как и чем привлечь рядового читателя, слышащего лишь верхний слой толщи вод, но убеждена, что это вредит основному, - чуждая мне суета. Неторопливого чтения!:)

 

27 дек:

 

* * *

 

бог засел в том убийце,

что ты, походя пнув, осмеял,

и боится выбиться в люди.

 

он выглядывает в сироте,

на кровавый пойман зрачок:

забросили те,

                       кто тебя приручил,

и которых рядом не будет,

 

когда он один в темноте

с растопыренными пальцами

воссоединится на высоте

с такими, как мы, скитальцами,

 

на птичьем поющем наречье,

сквозном из предплечья.

 

* * *

 

      А горы между тем страницы книги

      Камней шизофренические сдвиги

     И землю ткни ножом проступит кровь.

                                                        Г. Сапгир

 

я отлистала сумерки назад.

все тот же закавычен смутный взгляд

как будто птица,

                            а пронзает камнем

сухое ожерелье облаков, -

так словно бог,

                          но нет, и был таков,

а слово отзвенело, или эхо

дождю застывшему помеха.

заряд накоплен, - вряд ли встанет в ряд.

 

 

20 января 2006:

 

* * *

 

дай бог тебя встречать лицом к лицу,

успев и подготовившись к концу,

открыв глаза и голос заглушая,

щебечущий, что я уже большая, -

 

душа, я не заметила твоих

следов песчаных, слизанных волной,

когда вошла ты гулко в этот стих

и поменялась обликом со мной.

 

* * *

 

светлый душ фонарей,

застарелый роман деревянный

с пьяным кленом, вразвалку

приближающимся к утру

 

там, где вся не умру,

где скорей разбирают на свалку

тот мотив покаянный,

что я уже не разберу.

 

* * *

             Солист оркестра ресторанного

             В заштатном городке на севере...

                                  В.Лейкин

 

каждый вечер в антракте

подхожу к нему сзади и обнимаю,

закрывая ладонями усмешку понурую,

эту вялую седину и щетину трехдневную

над расплескавшейся водкой в граненом стакане:

трехгрошовая опера, в которой мы вместе восстанем,

в выпавшей карте обозначена тускло, как жизнь, -

но сиятельней неба

                                 проходит она стороной. 

 

* * *

 

окуная в арбузный дымящийся снег

тень твою голубую и перистую,

я на запах и вкус приближаюсь, и с ней

снова первенствую:

 

это скрип тех знакомых шагов, и подошв

перекрестный рисунок томящийся,

по которому помню, куда ты уйдешь:

я люблю тебя вся еще.

 

там твоя полынья не обуглена всклинь,

где аминь, до ангины зашедшийся,

повторяет под яблочный свист: не покинь

этой женщины сумасшедшей.

 

хруст полозьев, разбуженный ветер в глазах,

рюмка падает, пена шампанского

въелась в кровь на снегу, по домам развезла,

ту же зимнюю сказку вылязгивая.

 

* * *

                                           (гессе).

 

вино разливают откосо над краем бокала,

удлиняя струю, возвышая дыханье и голос,

чтобы светом кололась и брызгала на лекала,

а затем опускают горлышко тонко, на волос,

как можно ниже, протягивая по струнке

ненужную память, отжившее и несвершенное,

чтоб никому не догадаться по струйке,

насколько прИ смерти эта жизнь обнаженная.

 

* * *

 

скрипят шаги в снегу через столетье.

луч застит свет, а тень рождает искры.

как было холодно на этом свете, -

так станьте ветрены, пустые игры.

у обелиска лед и соль обточит, -

гора надгробье нам, и червоточит

чужая память, а своя болит

тем отраженьем, что во тьме скулит.

 

* * *

 

не причиняй добро без спросу!

последней папиросы тленье

не уделяй, от ветра скрыв

корыстной нежности порыв,

любви мятущейся мгновенье.

- ответной злобе нет износу

и откровенья.

 

* * *

 

загадать на падающий самолет,

как на звезду,

                       на автобус взлетевший

в замедленной съемке памяти:

 

они еще с нами, все те

прохожие подлежащие, влет

сбитые, - отойдите, куда же вы встанете?!

 

на засиженном облаке не раскатится кадиш,

не отразится слезинка ребенка,

которой не стОим все мы, -

 

а вот и хата с краю, сторонка -

куда ты катишь

из солнечной сплетённой системы.

 

* * *

 

был долог день и непослушна ночь,

рассвет не в тягость, сумерки тревожны

с овчинку, фонари без подорожной

дрожали с крапинки до белизны,

и привкус новизны сквозил на ветер,

когда мы жили все на этом свете,

давно растаявшем отсюда прочь.

 

22 января:

 

* * *

 

стихи это молитвы, возносимые небу в просвет

между тучами, пока храпит сосед будто двигает мебель,

он устал и сед, - медведь, настоянный на медовухе,

сопит в надышанной берлоге, а в наступленном ухе

расцветают подснежники: нужно было бы быть святой,

только б не возвращаться сюда на постой.

тело ежится это душа распрямляется от ответа:

коротка последняя судорога, - но и рассвета нам нету.

 

* * *                   #

 

здравствуй, просперо! свято место твое не бывает

пустомельно и пустозвонно,

таинственный оружейник.

 

три толстяка горизонт заслоняют и восходят сезонно,

пока их народ переженит.

 

тутти всердцах оказался немецко-японским десертом

из не пойми чего, извините за выражение

мыслей и чувств.

 

он по русской рулетке

                                          не играть людьми

                                                                            наводит дуло струи:

- да тут все свои!

 

а я еще только учусь.

 

* * *

 

это было в эпоху минтая,

нет, даже кильки в томате,

когда рябина в окне проступала на вате

пьяной сажей, и ветка, надышана в водке,

застревала хвоинкой в глотке,

песню скурив натощак.

 

но мы не о вещах:

это было в засилье материй

нежней любви и бактерий,

когда не умели прощать

убитым словом

                          любимым,

 

попадая все мимо, мимо,

пропадая, покуда общак

веселился, ветром гонимый.

 

* * *

 

кто бил луну до синяков

и правил бал, и был таков,

и белый свет спустил

до нитки дождевой, а вой

собачий

              нам простил.

 

по проторенной полынье

плыву лицом к лицу к тебе,

наизготовку взгляд

слепой, - и всё-то дивно мне,

пока лучи пылят.

 

* * *

 

под водой блестит лицо,

а не лед отколотый.

вся палитра - пальтецо,

поллитра. ты о ком это?

моржик, может, размозжил

отраженье, где ты жил,

где прижался к краю света:

где ты, там еще нас нету.

рыбка ходит ходуном,

ходором у берега,

что разлегся кверху дном

думая, что бегал он.

дни и рыбки сочтены -

лишь бы не было войны,

лишь бы горлышко дрожало,

обжигая за державу.

 

* * *

 

я иду возле бабушки

                                   через конский щавель и шекспира,

подбородком касаюсь

                                     клубники, посаженной дедом,

эта хвойная осень грибная

                                             по мне прошерстила

самолетным, трассирующим,

                                                  исчезающим следом.

мать бессмертна, поскольку

                                                всегда умирает бессчетно,

и жива, потому что

                                 кому это нужно, я знаю,

и в рубахе счастливой, посконной

                                                             так что же еще нам? -

оборачиваюсь на столбы соляные

                                                          сама я.

 

 

24 января:

 

* * *

 

на переливах стихотворенья,

на переправе слОва и звука,

на перекатах до одуренья,

от ударенья пульса и стука,

музыка лязгает и кровоточит,

рельсов обрыв как под небо, под воду,

день ожидает посвиста ночи,

тело сжигает и на свободу.

 

* * *

                        (т.бек).

 

зачем тебе стихи, туркмен-баши?

ты на поминках таниной души

не обронил ни слова, ни слезы

предстательной провисшей железы.

сей треугольник округлен, как звук,

сквозь рейн полощет узелок на память:

так думал мотылек, а друг паук.

светло качаться, но как больно падать.

 

* * *

 

да и нет никаких языков, кроме птичьего

я точу его клювом, долблю, раскавычивая.

 

* * *        #

 

          И мороз, мороз, как волк голодный, дорогая мама

          Пальцы отгрызает у ноги.

                                  ( Из воровской песни).

 

у меня тебе должок.

хорошо тебе, дружок:

ты в шизо сидишь, и море

по колено, и лужок,

потому что выпьем горе

мы с тобой на посошок,

и не вспомнишь в разговоре

свой продышанный кружок.

 

между тем как я хочу,

чтоб ты намертво забыл

не прижавшихся к плечу,

не души своей свечу,

в снег затоптанную

но как холод растопил,

чем врагов лишал ты сил,

песню пив зато мою.

 

 

25 января:

 

* * *

 

в этом зеркале туманном

небо кажется обманом, -

я начищу небо. блеск!

в отраженьи моря плеск,

и на леске я, подвиснув,

что-то там о жизни пискну

вроде смерти на земле,

придыханья на стекле.

 

* * *

 

как пахнет смородина! лучше черная и не в стакане чая, -

запотевшие грозди оттаявшая из памяти,

звездами падающая в траву, и на ладони

кровью растертая, где проступили стигматы.

 

а как дышит черемуха над речкой обморочной в тумане!

лепестками крошит признанья сожженных писем

и пожелтевших стихов, не тому адресованных всуе

над могилой, заброшенной за облака и над вечность.

 

* * *

 

             с утра выпил весь день свободен

                                             (поговорка).

 

вот бы и мне разменять на водку, пожалуй,

мутный остаток ночей и дней подневольных,

в разобранном платье на подиуме являться,

веселить любовников и пылать без оглядки,

носом в тетрадь - узнавая себя на рассвете,

грудью в закат.

 

* * *

 

речным туманом скрадывает крик,

плеснула девушка, упал старик,

поймало эхо

                     запотевший бок черники:

 

доизвивайся, змейка, в ежевике

и молниях вчерашних в высоте.

 

потом зима пройдет, и горы те

вернутся на места свои по кругу,

где не узнаете

                        и вы друг друга. 

 

* * *

 

            ...не изменился ты с тех пор, как умер...

                                                   В.Набоков

 

ты понимаешь (ты теперь уже все понимаешь

там, где обнимаешь нас вместе с водою и небом),

ты как только глаза подымаешь

на всю эту ненужность, так, будто идешь рядом с нею,

то я и сама каменею, -

но ты теперь все это знаешь.

 

а что прятаться

на общей лунной дорожке,

затверженной словом и делом?

- хорошо еще, что только телом,

замочив ножки, -

а не обожженной душой!

вот сколько раз умирают и воскресают деревья. -

а ты за дверью, многоопытный и большой...

 

но я в пепел не верю,

и мне тоже некуда деться

от вариаций венеции.

и что от оваций

                           там будто тебе хорошо.

 

* * *

 

как сладко вянет локоток цветка

ментолом охлажденная рука

и дрожь дождя на сердце обложного.

 

проснемся, но увидимся ли снова?

 

* * *

 

что ты, жаба, обсевшая сердце,

одиноко тебе, неприютно?

полночь душит, и некуда деться:

не нужна на реке никому ты.

 

цапля верит в тебя серебристо,

клюв раззявит и молча сглотнет

пустоту: это сверзилась вниз ты,

с головою моею, на дно.

 

* * *

 

река потечет вспять,

уже другого оттенка.

но это чужая оценка, -

не нам ее вспоминать.

ты только споткнешься птицей

над буруном шипящим, -

так вот ты каким настоящим

был в жизни, мой бледнолицый!

 

10 февраля:

 

* * *

 

вот небо явственно над головой,

но нету почвы в головах:

на беговой дорожке к смерти

поражены в чужих правах,

не узнаём и почерк свой

в наформалиненном конверте.

 

* * *

 

может быть, принесите ландыши. не будет же незабудок.

да и ромашки неплохо бы, если крупные, без насекомых, -

выберите,

                 пока они спят,

                                          время суток,

тем более незаметное

                                    для меня позабывших знакомых.

 

я не надышалась, конечно же, ни вечерними табаками,

ни флоксами предгрозовыми, ни медуницею нежною,

покалывающей взгляды и стонущей, за облаками

еще слышней безмятежно.

 

впрочем, шкурки от апельсина (без обезьяны, сомс,

отходящий от флёр)

                                  мне достаточно: на снегу,

которого здесь не бывает, задыхаешься на бегу,

а все кричишь отражению: помоги умереть мне! sos.

 

* * *

 

в это беженское высоко

                                         запрокинув голову,

видишь убегающее молоко,

в васильках и колосьях голода.

слышишь стук слОва

дровосек в лесу лингвистическом,

откладывая топор на завтра,

стреляет в волка и попадает в шапочку,

(мне - двойной завтрак)

на столе эмигрантском нечистом,

напоминающем...

 

* * *

 

страна разменна. подлиннен язык.

он длинный, доведет, куда привык

не возвращаться, и в своем уме

не оборачивать лицо ко мне.

 

я там стояла, где очередей

не переводится от площадей, -

но не осталось никого из наших.

 

а без вести пропавшим фильмы машут:

нас не было среди людей. 

 

* * *

 

пальцы пахнут картошкой.

потешно звучит:

цветаева у парикмахера...

этот лишний прибор нарочит,

я тарелкой размахиваю

и выбрасываю на посмертное счастье.

сколько нас, не ставших людьми!

упокойтесь в мифе, звереныши.

там только в оба гляди, -

а вдруг разберешь еще.

 

* * *

 

капля, переполнившая море,

птица, перехлестнувшая небо,

слово, пережавшее горло,

жизнь, зародившаяся при смЕрти.

 

но я с вами, поверженные,

отверженные, еле живые,

мне верьте, - но вы ли?

 

вдребезги нас

эта жизнь разнесет и в клочья,

ни помочь не могу, ни зги не видя вблизи, -

ни прочь я.

 

но зато я пророчу,

отмораживается язык после укола стеклянной рябины:

нас там нету в помине.

- мы живы отныне.

 

* * *

 

на чумазый запах креозота

слетается родина, облетает липа.

если цистерны проносятся мимо,

то жизнь - неподвижна.

я не вижу,

                 поднимите меня нА руки и навеки,

я что-то

             заговариваюсь, отражаясь для клипа

и падая, попадая в реки,

текущие вспять молоком,

                                           а кисельные берега

не помнят уже ни о ком:

                                          тараканьи бега. 

 

* * *

 

              И улица походкой старика

              С горы спускалась медленно и криво.

                                                   Софья Прегель.

 

цветок и мальчик гениальный пианист,

ты, мотылек в зелеными глазами

и бирюза нетленной стрекозы -

все тленно, отражаясь сверху вниз.

моя страна язык, а петербург

столица, век серебряный. держава

стяжала славу без меня, язвит

по рукоять вонзенного кинжала

глухая сталь, -

                         так стало быть.

                                                    нажала.

 

* * *

 

            И с шашкою в рукою, с винтовкою в другою,

           И с песнею веселой на усте

                                 (песня С одесского кичмана).

 

           Ну-ка на уру! ( Л.Н.Толстой, стихи).

 

пожалей меня, простую, - не смотри, что ярче звезд, -

записную, холостую, ты пусти меня вразнос;

мы пойдем с тобой за дудкам настреляться за овраг,

на руках меня подымешь и не выпустишь никак.

 

ядовит и вид твой, ангел, в этих зарослях крутых.

обнял запил, отнял в заводь: поцелуев невпродых.

 

Следующая подборка