Поэтический дневник (часть двадцать восьмая)

 

Предыдущая подборка

 

13 февраля:

(Стилизации):

 

* * *

                                л.п.

 

ты ждешь таких стихов чтоб в пЕтлю.

как передать? - я исчезаю.

но не во мне суть и не в пекле,

а в том, что судьбами связали

нас, и цепляют повороты:

кто соскочил; кто проворонен.

 

как ты ни кутайся, останешься

нагим в глазах ли стертых камня

и матери,

                любимой,

                                 смерти:

мы одинаково внимательны

к отсутствию письма в конверте,

 

мы одинаково безадресны,

и здесь не повышают гОлоса:

полутонА? на них не зарятся, -

при Нем не подымают головы,

 

а в отраженье видят, в памяти, -

по укороченной, как тень,

что это день, и он попятится,

неразличимый среди тел

 

для душ взлетевших и окинувших

в последний раз вот это торжище,

где тоже ты еще, рукИ еще

не подаешь, - и поздно,

                                        поздно же.

 

* * *

 

любя тебя,

                  тебе же я наскучу

походкой и улыбкою певучей.

 

ты думал, я пойду тебе служить

не за усмешку, а за гонорары

и звания пустые, как зрачок

на гауптвахте?.. за окно в герани?

 

изгрызан окровавленный крючок,

и на заре ты перестроил пары,

но не переиграл меня. молчок.

 

* * *

 

я примеряю маски: та спадет,

а эта маловата, но я роль

зубрю исправно: разовьется мысль,

и действие заменит мне реальность,

где семенит и моросит, но ввысь

вслепую

               выстрелит, на дальность. 

 

за давностью забудешь ты меня -

как я тебя не помню среди дня.

 

дионисийских плясок и плевков

сухая кровь тревожит нашу келью, -

ты, отраженье, - выйди из оков

(я - добровольно здесь, удел таков)

и не ворочайся в моей постели,

 

ты не заменишь мне воображеньем

одно его, последнее движенье.

 

я провожу губами

                               от ладони вверх,

и волоски его встают седые, -

и смех его, прощальный смех.

но я сама не знаю: ты ли?!

 

* * *

 

жаль, что я устояла. зачем?

- лучше было зачать.

лучше было за челн,

раньше было в печать.

 

в пламя было, в обвал,

в облака придорожные,

где века целовал,

и где я припорошена.

 

* * *

 

когда бы ты овладевал

мной, как вступает ветер в море,

и выносил из одеял

в оборванном, как в разговоре,

теченье жизни запасной,

то разве б выжил ты со мной?

то разве вышел где-то выше -

и потому тебя не слышу?..

 

* * *

 

какое ж царство Божье на земле?!

в кого вселится вера, честь и совесть

в пустышку ту, что, сказкой успокоясь,

не перейдет черту, и на стекле

от страха пишет в комнате свиданий?..

 

тюрьма. отечество. светает.

сначала сжечь. потом развеять прах

и память, но дождем прибьет обратно,

и вот опять она в Твоих руках

пластается тысячекратно.

 

* * *

 

упаси меня от коричневого зачумленного города,

бледных уродов его и расхристанных пьяниц,

от надменных его и распухших от гонора,

от крыс рыскающих, и от наводящих глянец

на меня в этой луже финской, закрашенной кровью

и слепою луной, надо мной спотыкающейся, -

от этого города расстрелянного, и кроме

него никого не построил пока еще

на пересеченьи гоголя, голода,

надгробья расколотого на волковом

ломом,

            и такого приема нет, чтобы голову

зажали отдельно и держали, пока уезжали ноги

от дураков, которые из-за дороги.

 

* * *

 

нужно было все испытать,

не жеманиться и не отказывать, -

в том, что положено каждой,

была бы отдушина для истомленного жаждой,

 

но я ни разу не поступилась ни совестью,

ни воспитанием,

и ухожу успокоенной

поскольку их, видимо, не было.

 

не дАли мне.

 

 

3 марта:

 

* * *

                                       казбеку

 

не приведи господь, как пахнет хлеб

на память, и следы заиндевели,

вас от порога уводя. но вслед

никто не машет: пустота. безверье.

 

и тишина сквозит, как над горой

тень птицы, облетающей владенья -

как лист, всё ниже, - разрежая строй

тех, кто войной нас надвое поделит.

 

перечеркнет.

                      помянем, помолчим. 

разряжен залп гроза не знает чисел.

 

обнимемся навеки: здесь, в ночи,

о человеке думать высший смысл.

* * *

я расстегиваю тебе брюки.

у меня развязаны руки.

не развязна я, а серьезна:

километры нас разделяют.

ночь процежена - слишком звездно,

на прощанье так раздевают,

чтобы вымыть - и успокоить

свою совесть, себе на память

затвердить и, в нечистом поле

упокоивши, устаканить.

 

* * *

 

он пепел стряхнет с беломора,

                                                    скуренного дотла.

на небо прищурится солнце,

                                                   гляди ж ты, невыносимей,

чем представлял себе он

                                          там, где еще была

надежда жива, под ветром

                                              раскачиваясь на осине, -

и вот он в трясине: здравствуй,

                                                     свобода! вези, кривая,

тут завывают волки,

                                      бабы неугомонны,

и по кайме дымится рана неножевая,

и, опухши с картошки, страна себе бьет поклоны.

вот он стоит пригнувшись, еще не расправил рёбра,

воздухом обжигаясь, кашлем зашедшись, воплем

немым: это значит, парень, что на себя обрек ты

нас озираться вечно:

                                    как ты сегодня?

                                                                 вот ты!

 

* * *

 

над прОклятой страной восходит пламя,

уродуя, как в горной выси, тени,

и музыка, погасшая меж нами,

запомнила, застыла: восхожденье

и братство это снег из-под руки

и солнце из-под кошки, врассыпную,

как взрыв. а на закате старики

отыщат сыновей. и не усну я

от переклички тех родных имен,

что никогда не подадут ответа:

в считалке третий лишний вышел вон.

я за него: земля моя отверста.

 

* * *     (городская зарисовка).

 

голубь, тУрман, затуркан, забит.

что он горлице ставит на вид?

нельзя птицам в больницы!

 

от них дети родятся не в срок,

и гоняют их между строк,

смахивая рукавицей

 

со слезами что не пришел

навестить, передачу рассЫпал,

пИсьма выронил, сам тяжел,

разлюбил да забылся, выпил.

 

 

4 марта:

 

* * *

 

человек начал день. перед ним 

все пути обрываются в рим.

он глядит, как мы сухо горим

говорим, говорим, говорим.

 

перед ним чистый лист, если пепел

наземь сбросить, - но он обернется

птицей феникс и тем, что перед

ним веселое пламя займется.

 

и зайдется ребенок погибший

свежим плачем, а конвоир

оглянется на выстрел, - тише:

там не слышно, о чем говорим.

 

* * *

                                  н.д.

 

наберем-ка хворосту - и шишек,

самовар томительный раздуем.

а не пишет пашет: весь он вышел

в чувство долга

                            и в раздумья

 

о судьбе народной: нет народа, -

неродной, поди. - полег.

                                          в полете

остаются те, кто измордован,

кто в плену, - и вы туда придете.

 

постоите на границе совести,

изуродованной, но живучей.

она молча тлеет зимним солнышком,

ничего, так пробуждаться лучше.

 

вы туда задами и оврагами,

огородами чужими

доберетесь, и наградой

будет то, что вы дожили

 

вместо

            нас: ведь он не пишет

о победе и свободе.

соберите хворост, - выше

суше он при непогоде.

 

не вспугните ту синичку,

я ее когда-то знала.

 

это родина нам снится,

от расстрела до вокзала.

 

 

5 марта:

 

* * *

 

после первой еще помолчим.

сыроежкой занюхай, зажуй, -

жаль, береза уже отгуляла,

 

сок иссяк, так собаки в ночи

утыкаются носом в межу -

затихая в свое одеяло.

 

предрассветные стынут поля,

за туманом по пояс клубится

память мертвая, веселя, -

вензеля выводящая птица,

 

как птенцов раскидавши на свет,

разливая стакан, и со звоном

выкликая тех нас, кого нет -

задохнуться забытым озоном.

 

спи, карелия, не воскресай.

хватит рабства твоим лагерям,

по заставам зарытым в морошке,

 

где мурашки бегут за леса,

по делам, по своим лекарям,

в полусне, полумгле, понарошку.

 

* * *

 

лет пятнадцать грибы

                                     опадают со мной без меня:

зачервивев, дымятся, но Адреса не меняют.

тень моя исчезает на пересечении дня

и грозЫ, - только голос аукается, невменяем,

 

по лощинам и долам, где молнии он перегнул,

по озерам спустился - и выскочил вдруг на просвет.

что он хочет, охрипший, забытый на том берегу,

где меня нет?

 

* * *

 

я боюсь прочесть тебя, как есть.

я бы так не обнажала душу,

потому, что трушу, и что несть

вам числа кто, мой покой наруша,

обольстит: весна взрывоопасна,

одиночество толкает пОд руку.

колесо? так у него запаска.

но крыло - ?.. куда уплыло облако?!

 

 

7 марта:

 

* * *

 

как вспоминают родину? дрова

на том дворе, где вытоптана справа

трава, но, изумрудная в тени,

крапива листья простирает слева,

чтоб ущипнуть: проснись, опять одни

вы с памятью, спешащею по следу!

 

я расколю полено, обойдя

сырой сучок витиеватый

от прошлогоднего дождя, -

да что там, заложило ватой

снегов столетних

                              скорбный слух,

когда огонь во тьме потух.

 

но там, где не было мужчины,

зайдется слово от лучины,

а шишки с елками в дыму

научат позднему уму.

 

как вспомнить родину?.. задев

косой о камень, завизжавший,

как свин соседский под ножом

жлоба, и стыдно за державу,

сдающую последних дев

внаем. и я не заезжала

туда с тех пор, где мы живем.

 

как вспомнить?.. оботри травой,

что на дворе помяла птица,

когда возили головой

тебя у них на то двоится, -

но, лезвие косЫ зажав

подмышкой, слезы не сдержав,

еще не так ты будешь биться...

 

луна восходит над закатом.

а я-то в чем-то виновата,

что не сменяю, обхожу?

стараюсь нет, не прикасаться,

не быть - и даже не казаться,

на цыпочках, едва дышу.

 

придет весна взрывоопасна,

и рухнет снег, и ледяная

река протащит по камням,

сметая всё, могилы наши,

где тени, догорая, пляшут

по незастывшим временам.

 

 

Следующая подборка