Поэтический дневник (часть двадцать седьмая)

 

 

Предыдущая подборка 

 

21 января:

 

* * *

                                    (натюрморт).

 

мои соглядатаи вОроны с ветки соседней.

хоть кто-то внимателен к нам напоследок и свыше.

я увековечу играючи вас, и в передней

на фоне огня приближённого снова увижу.

 

там нет языка, кроме пламени, и откровенье

нисходит струей, чтоб возвысился

                                                           дым отечества

пред тем, кто польет, и кто опускал на колени

всю жизнь

                  и пока не натешился.

 

мы были знакомы, когда я просила о помощи,

но не за себя, и претили мне, как православие,

для поцелуя протянутые твои поручни,

наотмашь лупившие. но не держала зла я

 

на мироустройство, и крылья вороние жарили

детдомовцы, чтобы почувствовать запах

и вкус, но не к жизни,

                                      и не к державе,

а к табаку и цыпленку,

                                       утекающему на запад.

 

* * *

 

чтоб сделать прозрачным тело,

нужно душу иметь на излете,

а вы так за здОрово живете.

 

что стала неуязвима

и как стекло хрустела?

- не проходила мимо.

 

дело в том, что оно - не в тебе

самОм,

             а за поворотом,

где исчезает тень:

 

там дом,

а ты - проворонил.

 

* * *

 

винт

        слова. ввинчиванье пальца

в пространство времени, сгустившегося

до темноты, в проем любви

к себе, в итоге.

                          опустившегося

в молитве здесь, где постояльца

полощут, хлещут на крови, -

чтоб Там спросить с него за то еще,

что не стоял,

                       и что не стояще.

 

* * *

 

было так далеко до тебя, господи,

а ничего не осталось, кроме тумана

и пепла горсти,

где не бывает обмана,

 

и перешагнуть через близких

переместить пограничный столбик,

и мы все там безлики,

где не станет, - и слово стонет

 

эоловой арфой, наверное,

и на вершине точно

тоньше гОлоса со сломанной ветки

птицы проточной.

 

* * *

 

как же без диссонанса,

если ты хочешь гармонии?

не догонит ни нас, ни

слово

          стая воронья,

летящая на ночевку,

и опять ни при чем ты:

не заметили свыше,

другому плещут и свищут.

 

* * *

 

напиши на воде ветром,

раздробленной лунной дорожкой.

может быть, сверху

заметят звездное крошево.

и нас, придавленных небом

свыше, теченьем снизу,

разъять и никого нету:

отражаешься - с ним же.

 

* * *

 

всё, чего ты добивался годами, оказалось так просто!

конечно, не ростом не вышел, но возрастом:

по сравнению с тем, когда ты не выжил, проза

смерти

            вечно юной наперегонки возносится

к дыму отечества и не застает меня там за ставнями

забитыми на траурном крепе

 

знаешь, саша, а ведь и я не застану

тебя в этом крике,

пересекшем реку с таким опозданием,

что,

       порознь,

                      уже приходили за нами.

 

теченье

на скаку остановит лишь смерть,

не имеющая теперь значенья

потому, что мне

                              не успеть.

 

* * *

 

сколько ты добивался моей любви,

допивался, и вот пожалуйста,

даром,

хоть залейся, и тело женщины,

как бутылка или гитара,

пустое, струной дребезжит,

потому, что прошла стороной,

как целая жизнь.

 

* * *

 

может быть, мы на разных уже говорим языках.

я отвыкла от дома, и музыки ветра не слышу.

тут старушки в кудельках заводят болонок

     вместо мужей, и в руках

лесбии кошек сжимают за горло и выше.

меньше нужно им, что ли, но бисер метафор

     был прежде разметан в стихах,

оскудела не пряжа, но мысль

      напряглась вместо мускулов -

и обвисла от ужаса хладного, что унесут впопыхах, -

      не дослушав и музыку.

 

* * *

 

разглядела во тьме: у тебя лицо дон-жуана, -

как же сразу не видела ловеласа веселого, -

потому что не встретила я тебя ни поздно, ни рано, -

так тебя и не видела все-таки.

 

а так мало мне нужно: собеседника. пусть молчаливо:

вопрошателя взрослого, нежного, - я и сама

и с ума бы свела, и свезла бы по кромке залива

до последней черты золотого письма.

 

 

23 января:

 

* * *

 

снайпер, оккупировавший воюющий сайт и забаррикадированный,

слышит шелест зимней прически

                                                         и мыши,

а что пуля рикошетом летит гляди у меня,

все мы давно уже выше

линий огня и трассирующего взгляда

куда не надо бы забегАть вперед бога, -

но на то и дорога, чтоб извиваться и до упаду

над нами смеяться, взошедшими от порога

солнцем и дымом. а ты в любимом узнАешь

отраженье врага, когда он тебя целует

мимо тебя: у него осталась одна лишь

сама понимаешь, и вот он нА воду дует

и задувает пожар души, загасивший

все то, чего я никогда в глаза не увижу,

а на сетчатке и посейчас на мушке -

боевые подружки.

 

 

26 января:

 

* * *

 

когда набрано столько малины, что не страшно просЫпать,

и костяника кажется хлебом единым и зрелищем,

то прямо здесь, на поляне муравьиной возьми меня

на руки, потому что в будущем когда, где еще?

 

наши тропинки расходятся, и круги разбегаются,

за валуном надгробие чтобы сошла с дороги я,

и когда разохотятся демоны или зайцы,

то им полагается премия, жизнь моя причитается

 

по разнарядке: выписал накладную ступай себе,

замысел или вымысел предрешен а что думал ты?

не озирайся, милый мой, падая кубарем с насыпи

там, где могила, там где прошлое мыльное, дутое,

 

всё в разводах бензиновых, радугой над валежником,

в зарослях и колючках, где ужи неподвижны

до поры. запах солнца кажется детством нежным,

чудится, что мы живы. понимаешь ли? живы мы!

 

* * *

 

нет речи о родине, потому что нет речи

против течения, когда только стрАны навстречу

переливаются через край обреченно,

если о родине, то теперь ни о чем мы:

 

нету ни зданий, ни пепелищ, ни вокзалов,

раскурочены поездА, и всмятку вагоны,

перепутаны имена и рельсы: сказала

а ветер донес наизанку, по ком мы

 

звоним, задыхаясь и запыхавшись, в рукав

засунув на память месяц и что зацепилось

звёзды на ветке, ангела в облаках,

ваше сиятельство, вашу немилость,

 

мокрый подъезд, разгоняющий в ужасе кошек,

отплывающее мое отраженье

на фонаре придорожном, а день - погожий,

ночь - бесконечней, чем шрам на скрученной шее.

 

* * *

 

отечество это то, куда не приплыть, не проехать

по буеракам, сходням и чернозему носом,

где не до плача и не до смеха, мне ведь

не по пути с ответом над тем вопросом,

над которым склонились леса над обрывом,

звёзды над пропастью, человек над рекою

за горизонтом: ответа не надо рыбам,

пожирающим отраженье, пока рукою

оно заслоняется от потустороннего света.

 

куда мне из вечности не было ходу, нету.

 

* * *

 

мне, конечно, не трудно провести язычком по бедру

и заставить тебя извиваться, смиряя к утру

то, что не умерло, подрагивая слегка

здесь, где моя рука.

 

где прохлада кольцА и ягодиц, в тени

неба и дней, поскольку сосчитаны дни

до единиц, и, складывая постель,

не поправляй

                       дверь, сорванную с петель.

 

и, отряхая пепел, уже остывший,

вслушивайся каждый раз: это то, что дышит,

шевеля на прощанье запекшимися губами

всё, чем были мы сами.

 

а что не встретились это теперь не суть;

глаз не сомкнуть потому, что отныне тьма

тем обернется, кто нужен кому-нибудь,

чтобы

           на память сводить с ума.

 

* * *

 

маслянистые глаза

                                 задержавшегося неподалеку.

он знает всю подоплеку

и подноготную, как художник и врач,

 

он сжимает руку,

не пуская странствовать вскачь

и выжидая до срока,

пока ты хоть стой

                                  но лучше падай и плачь.

 

он вернулся с войны

и ненавидит не только русских и дам,

но то, что не отдам

                                 ни чести, ни родины, -

так вроде мы

                       наконец разминулись,

уходя по задам

по заданию, в пересечение улиц

трассирующих и наповал сражающих память.

 

так куда же мне падать,

когда нет объятий твоих?

ваша жалость и милость,

почему ты навеки притих?

 

от тебя я

                и освободилась.

 

* * *

 

когда ж свалится наконец

луны нацеленная граната,

пронизанная мерцающим нашим дыханьем?

 

как бы то ни было

и ни была виновата,

заставляй себя нА люди выйти

это самое главное, не заснуть под метелью,

тишине не поддаться.

 

а что мы уже улетели -        

и без оваций

и что проставлена дата

 

так положись на страницы

оставленных книг, -

чтоб отразиться нам в них.

 

* * *

 

кристаллизуется зрение в темноте,

немота обнажает кость.

так мне в высь довелось выть

быть и не быть насквозь

понимая твою безысходность. но те,

кто тебя окружил, и эти

телохранители преследуют нас на том свете,

как видишь, и не дают прикоснуться

к душе:

             были

                      счастье и плоть -

они испарились уже,

и теперь тебе плыть

до скончания света

туда, где мерцает господь.

                                                

* * *

                  Заурбеку Талхигову.

 

там, где мальчик избитый сползает по прутьям железным,

напоследок вбирая эпоху,

бесполезны слова и бесслёзны до первого вздоха

с той стороны весны, где кончается наше прощанье

и на выход с вещами,

точней, как ему обещали,

на вход посторонним...

и пока мы хороним

                                 совесть и честь,

он себя обрекает свободе

какая есть,

на исходе.

 

* * *

 

как мне жить, как не жить,

пока там терзают своих.

полдень пахнет баландой, парашей

                                                            и половой

тряпкой кухонной, втюханной нашему, и головой

он кивает себе, поддерживая отказ.

 

а у нас распустились нарциссы, идут балы!

на пиры напирают зажравшиеся подлецы,

да и в воду концы, - разметать эту соль золы,

не оставить от заключенного ни пыльцы.

 

сила рабская будет выдаиваться в бензин,

рукавицы тюремные, сшитые кое-как.

ничего, мамаша, что он у тебя один;

позабудь его, ласточка, схорони впопыхах.

 

по застенкам такие стонут на миллион

счет идет, по стенаниям разве их отличишь?

ничего, народ мой, попался под руку он,

а ты в очереди стоишь - и молчишь, молчишь.

 

* * *

 

человека нельзя унизить: душа недоступна,

от огня отстреливают и дождь, и слёзы.

изнасилует ветер но вечер опустит скупо

покрывало, и вытравит боль твою по морозу,

 

без наркоза пройдет, амнезии тебе достанет,

не трави себя: рана в крови солоней, чем память.

сколько падать еще, кто знает. на дне в стакане

не спасенье твое, а камень.

 

я двумя руками беру твою зазубённую

горемычную голову, многодумную, вечную,

мы с тобой эту смерть осилим давай вдвоем ее,

мы с тобой эту жизнь опередим навстречь нее.

 

что она сулит в том обманет, - не верь, не бойся,

не надейся на, и себе не позволь замерзнуть

там, где с чистой страницы себя не узнаешь вовсе,

там, где я не смогу уже оставаться возле.

 

 

27 января: 

 

* * *

 

мне-то какая разница президент ты или холуй?

одинаково

                  ходим под богом, тянем шею, горб наживаем,

а потому, мой милый, слабенький, не балуй,

а нашиваем лычки друг другу так вещевая

составляющая любви

                                    в фетишизме и феничках,

не создавай подобия - увещевай ладонями

и губами сомкнутыми, увековеченными

женщиной,

                   что вчера была и теперь не догоним мы

оба: теченье вспять оборачивается, сердечная

мышца, круговорот в природе и в ракушке,

вслушивающейся в тебя, - и на промокашке

расплывается тень

                                души улетающей,

чтоб разминуться счастью - если и есть пока еще.

 

* * *

 

после потопа богом стал, видимо, ной,

у него за спиной разверзлось и смерклось.

сомкнулось

то, что потом оказалось тобой или мной

шею тянуло, потело и в стане согнулось.

 

некуда больше ни падать, ни улетать.

седина перевернутых листьев

на ветру серебрится и тает.

 

вот этого - бойся: он священник и тать.

а тот, забивающий гвозди,

собирает в последнюю стаю

 

в путь!

            и соборность толпы

отшатывает меня,

переходя на ты

до скончания дня.

 

* * *

 

тестикулы должны быть шимпанзе, -

вот это о любви сиюминутной.

 

зигзагами вкрапленные в грозе, -

и молнии нам кажутся уютными,

домашними: напоминают свет

иной.

          хочу домой.

                               нас нет.

 

сиротство - это птица на суку,

присела - и взлетает:

ее сгоняет стая, на веку

чужом - и свой-то заедает.

 

так о любви? ее накал таков,
что не хватило кулаков.

 

* * *

 

дверь затворив тюрьмы

                                        с той стороны,

уже об этой силишься представить,

что мы равны, прекрасны, суждены, -

своей рукой в ее простой оправе...

 

и виртуальный треугольник

с самим собой на фоне памяти

защелкнутой, где, всем довольный,

охранник поучает с паперти, -

 

но если выползешь оттуда,

кишки прижав, как все святое,

то я встречать тебя не буду,

и вас навеки только двое

 

наизготовке, под прицелом

свободы

               без души и тела.

 

 

Следующая подборка