Поэтический дневник (часть двадцать пятая)

 

Предыдущая подборка

 

 

* * *

 

где ж я буду

                     тебя принимать? в будуаре?

от мужа тайком, на панели, в тетрадке?

но у моих одежд, как струны в гитаре,

тяжелые складки,

 

но у моих надежд оборваны крылья,

так, что перья торчат через строчку,

а где точка пули в конце, там зарыли

меня с головой в одиночку, -

 

так что, будешь срывать для букета поосторожней,

не сломай до стебля и основанья.

этот укол - внутривенный, а не подкожный,

с пузырьком воздуха за словами,

 

когда еще выкрикну, зажимая рот глиной,

в столп соляной превращаясь,

и ночкой темной, дорогой длинной

проклюнется свежая завязь

 

ткани стиха, поперечной мысли.

я приму тебя: есть минута,

если время бежит не вниз ли?

- не изменяя маршрута.

 

* * *

 

давай договорим - зачем предать

торопятся, перебивая тишь

и наступая на ноги деревьям.

 

ты промолчишь, не станешь упрекать, -

уж где вам!

 

уж к девам торопиться тяжело

тебе с литого постамента, -

уж где ты?

 

аж ветром нас

                        одним заволокло,

а так раздеты.

 

* * *

 

не люблю прохладных, прохладительных, полуживых,

в конце концов тельцов.

так, напитков опрокинутых

из рукава всердцах.

иногда лучезарных, но чаще всего - отцов

на острие сырца

любви преждевременной, недоношенной, холостой, -

напросившихся на постой.

 

секретарша и нянька,

не хочу подносить бурду,

мыть полы, заметая чужие записки нежные.

вот почему я ночью к тебе не приду, -

по-маяковскому, живая, бешенная.

встревоженная твоим показным равнодушием,

я невольно буду помехой своим и чужим:

помогая, врагов наживаешь. бежим!

но по одному, - нас подслушали.

 

я-то знаю, что ты убьешь - и не остановишься,

если кто покусился на семью и карьеру...

вон тот всадник на постаменте, на лошади, -

за веру, царя, к барьеру!

 

* * *

 

симфония жизни - и сдержанность смерти,

поскольку она безгранична,

не склочна.

 

не верьте

скорлупе яичной, полночной,

раскачивающейся над погостом.

 

пока не поздно (а поздно!),

покрошИте

на дорожку мне звёзды,

 

разлейте сиянье.

а как жить и -

погибать между вами?

 

* * *

 

я грызу это яблоко, древо познания

вместе с корой

                         и священной коровой гранита.

 

но еще есть указание,

что меж мной и тобой не стерта граница,

 

и лицо проступает с той стороны,

где от ветра всегда зеленей,

и о любви всё о ней,

                                      которой верны

исповедалась птица.

 

она выронила слово

и через голову смотрит, -

отчего же мы смолкли.

 

* * *

 

дон-жуан, расстегните мне пуговку

и поправьте ту лямочку,

за которую дергают.

но тише, услышит мамочка.

 

а что это у вас? горячо и снорОвисто

не по возрасту.

это ласка, а там тоска,

за неровностью,

 

зацепилась опять.

мы идем гулять?.. отобедайте.

как вы дышите! (разве можно тут спать?).

будто бегаете.

 

дон-жуан, подайте мне рюмочку,

и не кусайте мочку,

у меня сережка. а вот вам ручка,

давайте молча

 

берите скорей.

мне больно, какой тяжелый.

они уже у самых дверей!

 

ах, не пошел бы,

дружок? за моих подруг -

и за мамочку.

 

а я выпью за твой испуг -

ярмарочный!

 

 

3 февраля:

 

* * *

 

наконец выкину последыша:

истреблю память.

 

но я тебя встречу а где еще

указующий палец

сквозь облака грозит?

 

и разит наповал

всё, что сам сковал,

                                  и транзит

между прибытием

и отправлением -

пять минут,

 

между распитием и явлением, -

но не тут-

то было: тебя разглядеть

                                          не успеть

и там,

          в облаках,

                           по пятам.

 

* * *

 

наука убивать куда уж проще?

сначала тень пронзаешь,

                                         а потом

и отраженье в зеркале растает;

 

и шепотом заговорит -

что это? совесть.

                                на ветру полощет

и шамкает беззубым ртом:

 

резцы ей выбили под пыткой.

                                                   да - нет

в итоге сходятся в сознании пустом.

 

* * *

                       Е.Минину

 

женечка, всё это ценой жизни. все эти словА, словА.

Завтра будет всегда впереди вместо того, чтобы

перед глазами в росе вырастала трава

и раскачивалась, и затмевала штопор

самолета и след, и целое небо, крупней

плана - песчинка, налипшая на ладони,

и твое отражение в ней,

как в женщине, спасающейся от погони.

 

* * *

 

не дыши мне в затылок, смерть,

ты пока что чужая, - успеешь,

хлороформом пропахла и

формалином. и, уезжая

в никуда, - мне теперь звенеть

всё отчетливей. а прощаться

мы не станем до тех времен,

где заоблачно стынет счастье.

 

* * *

 

я почти отреклась от мирской суеты,

                                                               но тоскую по человеку

вот он движется по прямой,

                                                а получается - криво,

наискосок от земли; у него провожатого нету,

а точней, только смерть, за спиной

                                                            улыбающаяся игриво.

 

вот он опять упал, коленку разбил и локоть

стер от любви к суете, и остался на месте

там, где, уже не те, были мы вместе, - логово

не раскопать в снегу,

                                     под гранитом

                                                            и вниз на метр.

 

* * *

 

тут гуляют собачки и высиживают рыбаки свою золотую.

под присмотром воскресного синего солнца жизнь проходит впустую.

на февральских нарциссах и маргаритках тень ложится от рейна

и от ветки вишневой на колени мои, безразмерно, со вкусом            

                                                                                                      портвейна,

или лучше мы посуху, как по воде, мартини,

но безо льда:

                      анестезии довольно,

так, что не чувствуется ни запах, ни цвет в картине;

а что удавлена (удивлена) лучом? так ей привольно.

 

* * *

 

не или-или а переплетясь:

и чистота, и грязь.

не еле-еле, но пока пешком,

и не упасть

немыслимо в проторенной меже:

она уже

истерлась и поуже, но шаг вправо

а там держава,

шаг влево там спасительный рубеж,

но ты - промеж

наспотыкаешься,

пока поймешь:

да-нет сливаются, как черное и белое,

как с кровью нож,

добро - и зло,

и всё, что я не сделаю -

свершится всё ж.

 

* * *

 

а ты представь! преобразится мир,

в замочной скважине сомкнувшись.

глоток воды и воздуха, взаймы -

жизнь, а не смерть, и не телА, но души.

 

и выход есть, хотя не помнишь вход,

соломинка протянута и тень -

судьбЫ короче, потому что день, -

круговорот.

 

* * *

 

           я стою у  ресторана,

           замуж поздно, сдохнуть рано.

 

так и не сдохнешь, - пробовала ванны

и пижму на спирту крапивном,

веревку мыльную а вам не

пришлось пока?..

                             но хорошо, что

мы в мыслях пользуем гостей

и зрителей, что неизбывны, -

и партию еще ведешь ты

заглавную: она - святей.

 

* * *

 

меня вчера хотел ударить

какой-то пьяный: я нужна

ему зачем-то показалась.

 

я оглянулась, но стена

за мной качалась.

 

вот так востребованы мы,

оторванные от страницы,

и отражение зимы

двоится, и мелькают лица

 

в альбоме старом: кинопленка

скрипит и рвется, ацетон

как токсикоз, но нет ребенка:

живешь, поскольку умер он.

 

* * *

 

дверь вагона жестяная сплющена,

подорожники качаются по памяти,

серебристая изнанка лопухов.

 

здесь когда-то проходила женщина,

здесь, как дата, память, как затрещина,

и слоиться времени легко

 

на черты заблудшие, бессонные, -

беломор-канал, как крик, надорван,

так прощанье родины басовое

заключит, что ты ему дарован.

 

* * *

 

вот так рыбешка поцелуя

мелькнет хвостом, кольнет наперерез,

и пустота лицА не отразится,

 

поскольку

                 нас с тобой

                                    в обрез, -

на фотографии не уместиться.

 

как зеркало ни бей неуязвим:

оно в тебе, а ты всё перед ним.

 

* * *

 

ты хочешь слышать, как

                                          мне без тебя.

ну как?.. привычно больно и ненужно.

без воздуха не то, что без питья,

а тоже применение наружно,

не поцелуешь

                           и сойдешь на нет,

постель заправишь

                                   а она пуста,

и с чистого листа лежит на ней

подобье стертого холста.

 

* * *

                              а.з.

 

за то, что тебя поимел режиссер,

ты труппу гоняешь по кругу,

за то, что обжег, и ошпарил, и стер,

отдергивай бьющую руку.

 

но кровь вопиет. отомстится сполна,

воздастся.

                 и память помстится.

господь говорил: после смерти, жена,

успеешь пере-креститься, -

 

так ты пропусти меня рядом, господь,

туда, где душа и где плоть!

 

 

7 февраля

(стихи возвратного гриппа):

 

* * *

                            н.д.

 

очарование мучительно. вулкан

еще томится, теплится, лукавит.

следит по содрогнувшимся рукам

то, что накоплено зрачком веками

 

передвиженье тени по стене

и приближенье женщины сестрою

с утра я стану. прикоснись ко мне -

пока жена, и заполночь сокрою

 

твои грехи в их искренности свет

пронзительней испепеляет губы,

доносит гуд, и ничего здесь нет, -

но столько пыли солнечной и гула.

 

* * *

 

запутаю по замети следы

и запахи волков сторожевые.

 

нас не найдут по памяти воды

и вЕтра

             там, где прячутся живые

 

от всполохов трассирующих звезд,

клочки роняя с кровью забродившей

 

оттуда, где, раскачиваясь, мост

на переправе у реки, дожившей

 

до ваших дней в тени гортанных гор

коней отпаивает отраженьем

 

того, что откликается с тех пор

не всепрощеньем, -

                                  всесожженьем.

 

* * *

 

так ты схватываешь силуэт

                                                  а меня уже нет,

мы поменялись местами:

                                           я очница, вы все - заочники,

виртуалы и виртуозы, отлистали

                                                        меня, но и вотчины

не найти: дождь вскипает вослед

 

и дрожжевой пузырится отвагой

                                                        по разбитой брусчатке, -

не обещайте навсегда, - и бумага

                                                             не стерпит

опечатки:

                ведь никогда - зачеркнуто, стёрто,

                                                                               и у него повадки

вечные: оборачиваться

                                        второстепенным.

 

* * *

 

сначала жизнь мне стала тяжела,

потом - бесплотна.

 

не проступают за порез

                                        стекла

ее обломки.

 

что неподъемно было, то теперь

сквозило б эхом.

 

и только тише! - хлопнет дверь.

- не ты приехал?..

 

* * *

 

что там, за новой вершиной?

                                                  а в пропасти?..

                                                                            в пасти?..

зачерпнуть этих звезд а в ладони острые камни.

что мне пастИ их? и не было, право, напасти,

если б не лево,

                         и не отражения кальки, -

 

переводные картинки, как в детстве, на блюдце,

парус в грецком орехе,

                                       и ты пассажиром,

перевернешься и капли последние льются,

а из осколков - ... не я ли сама заслужила

 

ненаказанья и равнодушья - с погоном,

боли с походом, соли с полетом и пухом

будет нам поровну, звездочка, - летней погоды!

раны глубокой - как зрения острого слуха!

 

* * *

 

давай вернемся к истине: сказал,

что я с утра - сестра тебе, а ночью...

 

пока жена законная лопочет

на кухне, я к тебе

                                  не на вокзал,

раз наша жизнь транзитна? - а куда

вдвоем,

             пока на этом свете?

 

скажи еще мне: как там города

тасуются, и на какой планете

 

мы вообще с тобой пересеклись

так неразрывно, что и ты не знаешь,

где начинается другая жизнь,

пока всё в ту же воду ты вступаешь?

 

* * *

 

из ванны мама выносит в халате.

 

и муж потом на руках.

 

как вся эта жизнь некстати

и впопыхах.

 

и рябина на вате

между стекол

                        и в коньяках.

и там на коньках, в темноте,

вы, не так - и не те.

 

* * *

 

у нас с тобой лучшее время:

не убиты еще, не забыты,

не запомнены в общих чертах,

 

как книга, что зачитал

не до дыр, но в библиотеке

о каком-то там человеке

наедине со всеми

и, конечно же, впопыхах.

 

у нас есть своя история

и почти что общая родина,

где ты мне отец и мать

(наиздевалась которая

вместо того, чтоб обнять).

 

ты мне любимый и брат,

больше брата стократ,

больше бога, но только

он тоже себя ненавидит,

вот почему нет толка

во вселенской обиде.

 

отыщи ты в себе святое,

за что бы себя полюбить.

а прощаться не стоит:

не избыть и не быть.

 

 

8 февраля:

 

* * *

 

твой мозг, размытый алкоголем, косячок,

расширенный зрачок удара

все по плечу. отчаянье, молчок,

и беспросветность без угара,

 

когда шальная музыка каблук

вбивает в лоб, закидывая ногу

за стойку, - и оглох, и больше двух

мерещится, что выпьем на дорогу

 

и выйдем в люди, в улицу, в лесА

там, где звезда пронзает небеса,

где женщина роскошная клубится,

в капроне, словно пойманная птица.

 

* * *

 

так любить что ненавидеть!

отбивая слов чечетку.

распоясан, - плодовитей

карты в руки - только к черту.

 

с толком пить и расстановкой,

не с женой себя, - с обновкой,

на столе она станцует,

на стекле она мерцает,

я и сам хотел такую,

что не выпил до конца я!

 

где искать ее по свету,

в отраженье обнаженном?

одержимым хода нету,

вот и лезет на рожон он, -

так и тянется за нею!

 

 

9 февраля:

 

* * *

                                         л.палмайтису

 

можешь гордиться достойным врагом - как единственным другом. тОлпы приятелей

                              зигзагом придут, но обступят - кругом,

будто обсыпят веснушками;

                                                хорошо с ними, если не цугом,

не на первый-второй рассчитайсь.

 

групповуха кипит и сгорает;

                                                 на поле боя

пока ты один ты мертв, но когда вас двое

ты в себе несешь человечество, ад и рай,

от червяка - до господа,

                                         от восхода

до того, что услышишь

                                       шепотом: не умирай,

до заката,

                 в пекле и пепле одной ногою. 

 

а когда он глаза закроет

                                         допрежь тебя,

ты дыханьем от ветра теплишь его огонь,

и бессмертье плывет, как белая лебедя,

оседая

            мужской слезой

                                        на ладонь.

   

* * *

 

в эту минуту, когда терзают детей -

не отворачивайся твоих,

                                             когда стариков

из рукавов выдергивают и тащат

по коридорам больничным,

                                               там, в темноте,

вспышка выхватывает и огонь полощет,

что на ледащей груди напряженье вен

пульсирует, затихая в траурной роще -

как память шевелит волосы на голове

от ночного кошмара. но всё это здесь, и проще:

так сжигают мычащего дауна - и в кино

идут, проиграв в домино, забив козла,

поскольку мать не любила, судьба не везла,

женщина...

                  а третьего им не дано.

 

* * *

 

не страхом смерти, умиранья

                                                     жив человек.

и смехом против увяданья

                                             прикрылся он,

и добротой для беззащитных, - но сокрушен 

он невниманьем,

                             да и к наглым

                                                     он не привык.

 

приник он к дудочке, запомнившей

                                                            мотив,

пока, смакуя вишню, женщину

                                                     и власть,

ты думаешь - я опущу аперитив, -

                                                           куда б упасть?

но ниже, кажется, нельзя, - а все же можно

взобраться выше! чтобы дальше улететь

от сладострастия, когда ты им стреножен,

и бездорожье пройдено на треть.

 

***

         на приближающуюся смерть м., к 18 февраля.

 

пусть вся твоя злоба растает.

не бойся. только кольнет,

когда душа отлетает

и к стае прибьется под лед.

 

- как нить из игольного ушка,

прислушивается к дыханью;

так раковина послушай

волнами полна и стихами.

 

но время пришло собираться,

и срок истончился, и память

о нас, и разжатые пальцы

отдельно отпустят нас падать,

 

куда так легко приземлиться,

где, небом обернуты, горы

хотят и не могут пролиться

навстречу безумью и горю.

 

 

11 февраля:

 

* * *

 

зеленая плесень деревьев возрождается первой.

и мы! а мы? по весне, под первою вербой,

в полусне, ползком, умывшись снегом, заевши,

надкусив хвою, и кажется, что не певши

вообще никогда, потому что не держит память

за душой камень - и все начинает с начала, -

а то б, может быть, я молчала.

 

 

(NB: нарочитое державинское косноязычие зимних стихов продиктовано ими самим, а значит, это Кому-нибудь нужно, раз так повелела природа...Не чувствую права препятствовать. ).

 

* * *

 

когда я держу на ладони луну и разглядываю прожилки,

как письмо из бутылки,

                                        то тебе в отражении достаются обмылки,

обмелевший свет, по дну гоняющий камушки,

перекатывающий теченье, - так и мы живы пока еще.

 

водоросли стелятся, но вдруг

                                                  вскидывается: стреляй!

в лицо: не отворачиваться же от смерти,

вставляющей босую ногу в стремена

и не поднимающую глаз, как выпавшее

                                                                    в конверте.

 

* * *

                                  к.г.

 

ваши женщины не могут хоронить мужчин.

и ты для меня навсегда будешь, - видишь? -

сАмой кварцевой из перекатывающихся песчи-

нок в пустыне, живым, когда вылетишь

 

так высоко, что немедленно я тебя

потеряю из виду, а ты меня - и подавно,

 

потому что находишь друг друга, только теря-

я, себя наконец найдешь, уходя-увеличиваясь

на лунной дороге тайной -

вниз и ввысь. 

 

* * *

 

виртуальной гейшей ты сам меня делал, в пути

не имея времени отвлекаться на самок,

по твоим коврам за тобой далеко не уйти,

оставаясь одной из самых,

проливающих чай зеленый, как твои глаза

в жестокости перед солнцем разящим,

как твой взгляд небесный, останавливающийся за

моим плечом, обнаженным пока еще

для твоих укусов, бороды и усов,

щекотных, как луч, пробегающий мимо,

и все ставящий на чашу весов

между собой и любимой.

но пиала разбивается, и земля сожжена,

истоптана, изъедена и необъезжена,

как женщина, поглотившая тебя и сполна

остающаяся, как женщина.

 

* * *

 

вытирая испарину с твоего уставшего лба,

знать ли место свое в стороне

от боев и любовных утех, когда толпа

надзирает и ходит по мне,

пробивая копытами коней

                                             и пригвождая

к земле, с нею вместе, вытаптывая с памятью

самое нежное, - и воскресаешь, чужая,

ничья,

           неизбежная.

 

* * *

 

нам с тобой тесно и не разминуться.

сбивчивы речь, дыханье, излученье, теченье

времени, и в искривленьи пространства сольются

наши сны и влечение.

там ты узнАешь, царь без трона, народа, странЫ

и без меня, что такое стоять на краю

света и видеть наконец, перед кем равны

и к ответу призваны, и в каком раю,

если пройден ад, а тебе назад,

говорят, - и, по головам считая овец подряд,

не находит - и пропускает отец

                                                     судьбу твою.

 

 

Следующая подборка