Поэтический дневник (часть двадцать первая)



Предыдущая подборка

 

12 ноября:

 

* * *

 

привлечена их непонятной силой*,

я перечитываю ваши письма,

мой заговорщик и надсмотрщик мой.

скосила смерть, блестя походкой лисьей

в саду английском, лунный путь домой

след по прямой: его вести взялись вы

отсюда между строчкой и тюрьмой.

 

                                                 (* ронсар).

 

* * *

 

как муравей выкарабкивается из лунки песчаной и осыпается вниз,

так мы взялись извиваться по краю, но по прямой,

жизнь заметая: ты, память, навеки заткнись,

и без тебя мне тут не разобраться самой;

в правом легком колышется смерть, и я слышу ее

приторное дыхание не за спиной,

так по одной нас выводят из строя: жилье

облюбовано новое мной.

чтоб не любить нужно рядом хотя бы пролечь

рукавом рекИ, на излучине бережнОй,

и забыться, не вспомнив, макая в речь

все, что ты не делал со мной.

 

* * *                       н.д.

 

мне голос твой божественный звучит

по памяти. скажи мне, что с ним делать.

попадали все девочки с колен,

осЫпались: листва моя слетела.

 

так убери ты тень мою с листа,

читая слово неразумной речи,

не лепестками, - лентами, слизав

сухую рану обманувшей встречи.

 

* * *

 

давай друг друга провожать

туда-сюда: не хватит жизни.

а если дерево сажать,

а если узника держать,

а если выкинуть из песни

ребенка, -

                 выплеснули душу.

пришли-то, вижу я -

                                   по нашу.

 

* * *

 

эти страсти улягутся, эти

хоть по небу круги не расходятся

наконец. это выросли дети,

это выбросили медведицу

и разъехались эхом: на свете

темноты им не обобраться,

а привидится им - так приедется,

прислонится им брат на брата,

заметая собою сестру,

облетающую к утру.

 

* * *

 

когда забудут, и истлеют половицы,

рассыпятся страницы, иссякутся

по волосу, уйдут в небытиё,

не то что лИца речь переструится

в песок во здравие твое,

 

язык исчезнет и сотрется ночь,

и дочь уйдет, и призрачный потомок, -

подельник мой, заплечных дел, котомок,

бретелек и влагалища подонок,

влекущийся неутомимый дождь, -

 

все это прочь, и эхо отзвучит,

не разобрать разрывы и раскаты, -

то в чем еще мы будем виноваты,

не удержав за острие свечи?

 

 

13 ноября:

 

* * *

 

милый подельник мой, и тебе обеспечена вышка,

обесточено небо, обезврежены близкие.

то не схватка постельная, то прицельные волны низкие

ходят, высматривают, в чей рукав затрятан воришка

 

от судьбы дармовой, непрошеной, запорошенной

снегом черствым пройди еще, не поскользнись,

когда жизнь утекает из-под подошвы,

запрокинутой вниз.

 

* * *

 

никуда с собой не биривал, -

так оставил, не собравши

по частям по рукоять,

будто булочкой имбирною

можно память закрывать

на дубовые ворота,

где глядит вполоборота,

на ромашке погадав,

и несытая забота

дернет снизу за рукав.

 

* * *

 

там, где будка стоит на углу

и двушки глотает слезами,

ест гривенники,

 

а ты в трубку молчишь

и глядишь, как проходящие девушки

говорят глазами: бери-ка меня

 

на руки, отнеси и поставь вот туда,

нет, лучше сюда,

и повыше,

 

но не слышат гудки

телефоного автомата,

как ты, матом, прерывисто дышишь.

 

* * *

 

дед, выгоняющий внука и цепляющийся за юбку малярши,

точней, малярихи, наяривавшей тугую струну, -

 

дед не становится старше; запивая чужую вину,

внук подрастает и в стаю сбивается, наши

 

сУдьбы тасуя и ногой подкидывая луну,

чтобы не застоялась.

 

* * *

 

теперь можно легко разглядеть, какие нам розданы роли.

до какой степени нужно твердеть

                                                         и верить, что ты на воле

разгулялся

                   лошадкой: вроде поля пусты.

 

и вдруг - бах под уздцы, и в кусты,

                                                            на приколе

соль зализывай с тонких боков.

                 

и доколе

так будем ползать-то, милый? 

 

* * *

 

этой женщине не удержать равновесия,

                                                                    ее истрепало

как попало, куда и зачем - нет ответа, безмолвие.

и выходит она, поправляя платок, всё как новая,

и на шпалы глядит, и в рельсах она отражается, падая

перед тобой.

 

закажи-ка еще в вагон-ресторане бутылочку,

закажи-ка, загонишь и не такую, к стоп-крану

приложившуюся. но таких не встречал даже ты еще,

на рассвете, в ромашках, сквозь эти сто граммов.

 

вот вы встретились наконец до скончания века,

разошедшихся два человека, последним зрением

узнавая друг друга. вилка падает острием, и развилка

изгибается в ужасе, вспять уносясь по течению.

 

* * *     Султану А.

 

роман в стихах: на горизонте трое.

она влюбилась в пустоту, естественно,

и верит обещаниям за так.

 

и если он протянет руку

чтоб потопить ночной порою,

под песни пьяные, в цветах.

 

и точно предпочтет подругу

с чужим котенком на руках.

 

и есть еще один: он автор строк

незримых, и ему отсюда видно

как женщина, протяжна и невинна,

заучивает заданный урок

 

и, утром пробираясь по задам

домой

           и упадая в камыши,

еще ползет обратно по следам

своим

           на свет его души.

 

 

20 ноября:

 

* * *

 

все равно все это застрянет на полуслове,

хлюпая в горле, зажатом двумя руками,

там, где отходит светлое и проступает злое,

и только врачи и ветки машут нам кулаками,

удаляясь и растворяясь в пространстве.

 

там туман, где наконец безразличие

свидетельствует о твоем постоянстве,

подражая щебету птичьему, - вы чего

тут забыли и плачете?

                                      завтра ясно

обещали, прекрасна жизнь, - закавычено, -

или сон,

               не была и начата.

вычеркнуто.

 

* * *     (стилизация).

 

вот ты, милый, меня и предал

с легкостью необыкновенной

за то, что ползла по следу

наивной, верной, -

 

а нужно было быть стервой,

разбрасывать бусы.

не вернусь я, наверное.

стяну волосы в узел,

подняв локти и грудь, -

 

вот такою обузой,

освещающей путь,

смеющейся, взнузданной,

ты меня не забудь.

 

* * *

 

прогуляемся на воле! от забора до звонка

и на запах медуницы, и на память, на века,

будут сниться те страницы, что не читаны пока;

а доколе нам томиться вот тебе моя рука!

 

слышу звон а где, не знаю, и у неба на виду

рана теплая, сквозная, пуля в теле разрывная -

я на вы к тебе иду.

 

* * *

 

под кроной твоего молчания

птица присвистнет, провиснет,

и обломится ветка поддержки.

 

вот и не было жизни

вся из рук просочилась.

 

* * *

 

выключи что ли свет. хотя разницы нет,

если под одеялом, и все равно будет мало,

сколько бы не отдавала под звук костаньет.

 

но в середине запала пошлешь привет

прошлому наискосок, что стоит за спиной

твоей, рядом с нами, со мной, -

 

пока меня нет. и виной

обдает, -

               отдает этот след от побед.

 

* * *

 

я не помню уже это день рождения, или смерти, - но день отъезда

в эмиграцию, по совпадению, - забываться

такое не может, не научилось, где нам нет места,

но гроза бушевала над родиной, и от оваций

неприлично на сцене так томительно целоваться,

словно и впрямь ты невеста.

 

тут отныне многоточие пересекает пустыню

в ракушках, ежиках, зарытых в цветущие маком

и колючками дюны молочных рек,

что выбрасывают на кисельный брег

за соломинку, дабы поставить раком

того, кто думал, будто он человек.

 

чтоб утопить его под зодиаком.

а он карабкается навстречу своему отражению,

молится истово и проклинает не меньше, -

так муравей, не замедляя движение,

лезет под юбку самой прекрасной из женщин,

пока она спит. и скатывается по краю

 

в лунку, вырытую в песке твоим  дыханьем,

пока ты что-то шептал еще, умирая, 

а солнце падало и воскресало там, на бархане

где только закроешь глаза и трава сырая,

вся в ромашках, бежит себе за горизонт

босиком

              и тебя за собою зовет,

по имени вспоминая.

 

* * *

 

что так больно? обуглено в памяти.

обратная сторона листвы на ветру

скрытная грань луны и медали,

спрятанный абрис, адрес сотру

на стекле запотевшем, - не дали

проявить, увеличить, а руки протянете

так и ноги: обуглено в памяти.

 

* * *                 #

 

деспот с утра уже отутюжил мальчишку, -

ему полагается сладкое.

детство кончается там, где закрывается книжка

закладкой, на самом страшном и гадком,

и начинается юность, куда авось не вернусь я,

чтобы не встретиться взглядом

через решетку с твоим зоосадом, -

а там уже гуси гогочут

и есть хотят да-да-да.

 

наворачивается беда на пространство,

а ты, размером с узника, перерастаешь оковы,

и слёзы, и слово,

родителей, учителей

и, конечно же, деспота, при котором жить веселей,

товарищи по несчастью.

и когда он подходит к причастью,

то нюхает и выпивает елей,

закусывая страной или мной

с полу с жару, с углей.

 

 

 

21 ноября:

 

* * *        день памяти А.Литвиненко

 

когда крыса внутри перерастает в когти

медведя, царапающие по нарастающей,

распрямляющего остатки плоти -

означая, что жив пока еще

 

в палате под капельницами опустевшими,

как мир, сужающийся до взгляда

в сторону жизни всё там же, где еще

смерть раскачивается до упаду

 

от хохота ватного, утопающего в подушках,

но ты не слушай ее захлёба,

тень твоя возвратится по часовой, подушно

нас найдя и отметив: оба

 

вы оживете в ладонях света,

в слове данном, сохранной чести,

в том, что мы - отомстим и свергнем

все вместе.

 

* * *

 

когда буду одним из деревьев (на выбор? видимо, нет),

тогда ты, разбужен листвой искореженной, не наглядишься

ни на березку, сбрасывающую пригоршнями монет

себя, ни

              на неважно, раз

                                            тишь вся

израсходована на дрова и тепло поутру,

и я вся не умру, превратившись в пепел и вымпел

трепыхаться буду, пришедшись не ко двору,

чтоб в апреле до дна прозрачною кровью выпил.

 

 

24 ноября:

 

* * *

 

на берегу вокзала

вся жизнь во мне погасла

и оборвался путь.

а я не всё сказала,

спроси же что-нибудь.

 

но ты проходишь мимо,

тут остановки нет,

купи меня, любимый,

за пригоршню монет,

 

за пятьдесят баранов,

за горло, за грудки,

на ширину экрана

растянуты силки

 

и сроки истекают,

и в бурку завернут,

и песню доиграют,

и угли догорают

за несколько минут.

 

* * *

 

есть ли, господи, там наконец для меня место, освободилось?

разволокло ли немного за облаками?

для кого молодилась, отпихивая двумя руками,

грызла камень и на собаке зубы съела, - скажи на милость,

чем я не ко двору, что я лязгаю по железу?

я ж летаю еще по ночам, свечусь и не корчусь, -

не облезла, не вымышлена, - я живая, из лесу

на закорках тащу, выношу из боя, не кончусь

до утра, так не дли ты мне, господи, часа

между гончей и волком чеченским, грохочущим

там в горах обвалом, где в миг зачатья

я подставлю плечо еще.

 

* * *

 

помогла вскарабкаться рада.

там тебе лишняя рота.

а что моя утрата

так ты никто мне. кто ты

без меня? ополченец,

мальчик ты мой. ничей ведь.

 

* * *

 

когда я не буду отбрасывать тени

к небу,

и цветок изо рта проструится,

и рыбка зигзагом всплывет,

роняя искры,

ты в сметеньи не приходи ко мне

и колени

не утруждай молитвой неистовой,

потому что не слышно у нас и не видно не зги,

а ты тем помоги мне, что тем помоги, мне и этим -

что и так не задерживаются на призрачном свете

и равны, как друзья и враги.

 

* * *                  Ю.Вайсу.

 

пойду челку укорочу. накрашу ногти.

нет, жизнь еще не прошла, но на излете, -

так и вы не заметите, как протечете

мимо меня, пока мажу булочку маслом

с такой гримасой,

что впору отвернуться и смерти, -

но вы ей не верьте.

 

пока я мОю посуду

и ноги христу,

я больше не буду

никогда тебе, - подрасту

тебе до плеча,

размахиваясь, хохоча.

но как горяча

щека, - простуда. покуда

я еще могу, щебеча.

 

а ведь оттуда

не слышно и этого,

милый. и нет его,

времени.

так что сделать еще,

чтоб сократить расстояние?

на ремне, на веревке,

только чтоб здесь не стояла я.

 

 

ИЗ ЧИСТИЛИЩА.

 

Пролог.

 

срываясь в пропасть, чтобы не пропАсть

от боли длительней, чем твой полет,

мне не успеть с травой в горсти украсть

ни имя, ни раздавленную страсть:

разбавленную кровь согреет лед.

 

минута от броска до глухоты

удара

         переводит нас на ты,

как стрелки в полночь, и который год

не отраженье, - только тень найдет.

 

чистилище! прими меня такой,

что ты еще не видел, не топтал,

мой соглядатай: если есть покой,

он ал.

 

1.       (народное).

между раем и адом

не играем, стираем

ластиком, лаской -

свастику, ваксу помадой.

 

коршун реет в вышине

и меня лелеет.

душу лечат в полынье:

калечат,

пока не побелеет.

 

2.

не бойся ада, - но чистилища.

вмести такое обиталище,

где неприкаянной душе

смежить не суждено уже

заснеженные зеркалА, -

где я была.

 

по рукава в крови и песне,

уймись, умойся, - не воскресни!

все что угодно, но душИ

не додушить не поспеши,

чтоб наконец твой вечный жид

был к небу кольями прошит,

и я, летучая голландка,

быстрей сгорела бы на ладане

твоей свечи!

 

3.

известна схема: детство, юность -

и многоточие вернулось.

и между датами дефис:

он в жар бросает сверху вниз.

я только в прорубь окунулась

и слышу: сызнова! проснись!

 

река ныряет между скал

и коршун реет: как попало, -

но я-то как сюда попала?

ты для чего меня искал,

как будто смерти было мало?!

 

 

25 ноября:

 

* * *                у ограды.

 

маша снится и зовет меня в гости на пироги.

мы с ней просыпаем землянику и я просыпаюсь, -

но не она.

                 так выдержать помоги

то, что светает у нас.

                                    а у вас там? аист

как приносит детей? и в мерзлой капусте как

пробирается кошка до дрожи, и по меже

можно ли выйти к тебе? а за пятак

в церкви ускорить, и что кровь на ноже -

как там засчитывают, за пробел, за гол?

научи ты меня, сестра моя младшая, жить,

и по вереску красться, не распугав птенцов,

и собрать эти ягоды, не раздавив, - свершить

что ты хочешь.

                          дверь захлопнули из сенцов.

 

* * *

 

пьяная от твоего равнодушия, все это разрушу я,

довершив декорации: лучше набраться дО смерти,

дочери-сыну оставив все лучшее

проживать, раз уж выпало; дО смеху

нализаться и так и уйти невостребованной, -

научиться б еще, непьющей-то,

закатывать глаза к небу

красным солнышком: все имущество

рЕки до горизонта неизреченные,

гОры зачищенные рукавами полощутся,

и, с покойником обрученная,

я кричу лозунги за вас на площади,

где сжигают меня многократно, бесперебойно:

тепла не хватает, откуда возьмешь его?

и взъерошенный мальчик смотрит вослед удаляющейся

дымом вверх: вот надо же, вылетит птичка

и запечатлеет: только была еще,

тлеет, как рукавичка, совсем невеличка,

а ведь зайцев гоняла пО полю, и ромашки

в строчки протискивала, и жалела котенка,

и колыбельную пела, пока - в рубашке

рожденная - притворялась спящей сестренка.

 

* * *

 

можно к рЕмбрандту выйти, спросить, там, где тень его у часовни

на ветке качается, автопортреты размазывая

дождем и ветром который сезон, и снова

всё сначала, - не то чтобы сразу я

отжила, догорела на золотом его фоне,

не дождавшись блудного сына, глаза не закрыв старухе,

но поклоняться искусству, иконе

среди чумы и разрухи

как-то подло. и чтО инструменты пыточные

инквизиции вашей, когда до такого продвинулись

соотечественники?.. но ты-то что

думал себе, нашептывал сказку, прищурившись

девушке, солнышку, птичке небесной страннице, -

да и себе не прощу. и тебя попрошу еще:

если можешь ускорь подаяньице,

вдаль от этого мира бушующего.

 

Следующая подборка