(Дневниковая подборка постоянно пополняется!)

 ВЫБРОШЕННЫЕ СТИХИ НА РУБЕЖЕ 2004-2005.

 

22 сент 2004 Ам-м:

 

 

Ну и что Ты еще уготовил, насыпав за ворот

Полновесно трухи, шелухи, оплеух этих, остьев?

Это осень блестит, это в саван дождливый завернут

Крестный путь мой и млечно-заплечно-игральные кости.

Как ночная горбатая бабочка, я озираюсь,

И ни зги там, и ни зазеркалья надежды во взгляде

Твоем, Господи, только одна непролазная ярость,

Беспросветная патина, как на церковном окладе.

Да окстись ты, мой памятник, что ж тебе женщину мучить

До угара любовного бы, ну а тут гробового,

Что ж ты слова не вымолвишь на эту скотскую участь,

И любимых отняв, и детей раскидав, чтобы оба

Повторили меня, словно слепок на глинистом поле

Непроезжем,  в ботве заплутавши худыми ступнями,

Ну за нами-то родина, это вестимо, - доколе

Ты швыряешься в блудных своих не камнями, так днями?

Я давно заподозрила, боже мой,  дело неладно,

Если б счастлив ты был, то дозволил бы разве такое?

Так мне жарко с тобой, что и весело мне, и прохладно

От тебя заслоняться в крови перебитой рукою.

 

 

Из прежде выброшенных стихов (вероятно, ноябрьских):

 

* * *

 

так любить чтоб разминуться,

разминаться при луне,

погадать себе и мне:

ничего уже не жди.

ни дождя тебе, ни лужи, -

только ближе,

                        тонко,

                                   хуже,

видишь, блюдце на ребре...

из него выходит лифтом 

выше, - возрастом не вышел,

временем не обольщал,

о другой поре явился

ливнем ли да полно ждать, -

как в наждак щекИ не вжать.

 

 

14 ноября 2004, Ам-м:

 

дорога

 

 

она проложена к луне

от окропленного сугроба,

куда тебе до гроба, мне -

до никогда уже, ей-богу.

 

 

Стихи от 3 янв 2005:

 

 

(израильское).

 

здравствуй, родинка! как ты живешь,

пьешь кагор и стучишься об стенку

в это небо стального оттенка

под автобусов крупную дрожь?

как ты солью посыпала путь

местный крестный, чтоб не оглянуться,

пока крутится блюдце, и куцый

этот месяц летит как-нибудь,

освещая водителю смерть?

хорошо ли там видно, что в мире

снизу смотрят, как будто бы в тире,

упадет ли фанерка с гвоздя,

и вздыхают: как тихо в квартире,

пусть бы что бы случилось шутя.

 

 

* * *

 

1.

 

бродит бабочка на слух

завязью и зеленью,

на коленях спит петух

на земле постеленной,

 

на волне блестит душа,

прилунившись замертво, -

вот и ты нехороша

и никем не занята.

 

- и в той жизни голубой

розовой и пенной

я звездою над тобой

упаду степенно

 

и зароюсь в жмых.

                               петух

склевывает зерна

стрекозиных слез:

                              потух

день во льду озерном.

 

2.

 

что ты плачешь надо мной,

небывалый человек?

без меня какой ценой

ты прошел насквозь, навек

 

через облачную блажь

от наркоза до нырка

в то, за что потом не дашь

ни живой воды глотка,

 

ни смирительных щедрот

от моих протяжных дней,

вот щека тебе, но влет -

и щеколда вот при ней,

 

чтоб не щелкала душа

соловьиный перебор,

да не шаркала, греша,

да не шапка, и не вор,

 

а корит - не догорит -

перегаром: гаркни, брат,

в чистом поле сибарит-

ствующие многократ

 

это песенку сожгли,

напоследок, уходя,

загасили корабли,

чтоб не плакало дитя,

 

а хотя бы напослед,

где стоишь ты, небывал,

сколько зим и столько лет -

поразило наповал.

 

3.

 

тоже в кольцах и ножах,

поцелуях, чтоб духи

напросвет пошли на швах

жизни, - розой в лопухи,

 

нас обеих, носом ткнув, - 

бьешь чеканно, по щекам

предпочтя меня одну

распластаться по счетам.

 

ну держи же, запрокинь

через озеро рассвет,

где встречаются - аминь,

да меня в помине нет,

 

где соперница в петле

по-над лесом, как своя,

и при музыке светлей

воспаряем ты да я. 

 

4.

 

воцарюсь я над водой,

где гадали без любви,

по луне твоей витой

загоняли корабли,

 

воском капали в песок,

с плеском падали в висок,

визгом шмыгали, носок

отрывая от земли

 

неопрятной, чтоб глазок

проглядеть на вас вдали:

 

как там катится волна?

канем, кинемся, луна?

с кем окажешься одна,

девочка распятая,

 

пока любят в отворот,

как реки набрали в рот,

как не к, а точно от

спят они, не ты и я? 

 

мы забудемся с тобой,

просочится пламя - боль,

но не быль уже, не бой-

ся, моя приемная,

 

наконец-то эта жизнь

подошла к концу, держи

за воздушный шарик, шире

плечи, ночка темная.

 

 

* * *

 

да за что же мне этот шарнир

убегающей лунной дорожки!

 

но за пядью земли облака

на прицеле такие крутые,

что опустится в воду рука -

там и встретимся: милая, ты ли?

 

 

* * *

  

                 В. Магарику

 

говорят ему: завтра еще -

поживи.

           он стоит пред собой,

утешая навек визави,

называя по звону - судьбой.

да не слышно, где было:

окрест

          столько места исхожено,

хрус

       та зубовного,

                           грустных забав,

снежных баб или нежности снов,

потрясая основы чужих,

а своих - навсегда позабыв.

они созданы для тишины,

темноты и незнания дел:

нет ни тела, ни цели, - весны

бы дождаться, фиалок примять,

помянуть, как ни жалок, ночлег.

но тесны

             у транзитки края:

там ни ты не вместишься, ни я,

 

а прольется туманное слово,

окаянною птицей сквозя

всё туда, где поэту - нельзя

на живца -

                и жильца углового.

 

 

* * *

 

стихи трухлявые взимать -

авось перезимуем

 

за печкой

свой зубовный скрежет.

 

любовь придумать и взаймы -

а не она нам, - мы ей,

 

овечкой,

и свечу подержит.

 

а там весна придет замять

все, что мы вытворяли

 

беспечно,

и подаст надежду,

 

как милостыню.

 

 

* * *

 

золотая рыбка,

исковеркай слово,

от него мне душно.

я хотела б робко

на свободу снова,

без тебя мне скушно

и летать, и плавать,

и любить, и плакать,

залатать прорехи

на орехи - детям,

на дрова - себе мне,

где уже не спеть вам, -

где авось не спятим,

потому что спится

там уже навеки.

 

 

* * *

 

спите, чувства, я не трону эту боль.

не заломит, не заплещется листвой.

у меня над изголовьем всё с собой -

эта память, эта плетка, этот вой.

 

там в подушке похоронены слова,

не найти меня на бранном и на брачном,

и на смертном не застать меня, едва

день зайдется этим солнцем однозначным.

 

пусть горит оно тебе и шелестит,

а я вышла по кровавой той росе

от улыбок и улиток - бог простит, -

прогуляться мне самой себе в овсе

 

с васильками, где по памяти мы все

как стояли хороводом и гуськом,

так и выжили, - куда-то же ушли

этот дом, и эта улица вдали

с убегающим к скворешне молоком?  

 

 

* * *

 

я забыла, как тебя любила,

ни лицо не помню я, ни имя,

что твердила песнями моими

и губами плакала сухими, -

и где падала, не отыскала.

 

вот и женщины глядят из окон -

взгляд, как бритва стертая, опасен

разве только зеркалам крапленым. 

 

но когда по улицам зеленым

я иду и вдруг тебя встречаю -

берегись меня, была цепною,

а не постоишь ты за ценою.

 

- ишь, явилась!

 

 

* * *

 

мышь напела мне, что было.

я уже забыла думать.

у меня сверчок снотворный

между рамами, где вата

и рябина от тоски.

я ни в чем не виновата,

ты же сам разжал виски.

 

ну-ка мы по стопке, что ли,

или елочкой занюхай,

по игрушкам не ходи.

а ни зрения, ни слуха -

только память впереди.

 

я-то, милый, погадаю,

но тебе не нужно знать,

как сама я пропадаю,

как по имени позвать, -

то ли белый, то ли черный,

горько-сладкий, но живой, -

ты сияешь мне озерный

под водой сторожевой.

 

 

* * *

 

никогда не нужно думать,

как там было и прошло.

хлопнул дверью, свечку сдуло,

платье искоркой прожгло.

что теперь она дымится,

эта память за стеклом -

так, поди, опять двоится, -

мало выпил. поделом.

 

я стряхну подолом крошки,

все проходит навсегда.

я летаю - понарошку,

а воистину - вода

залила тебя по горло,

и стоишь ты под рекой,

чтобы в радости и в горе

я была бы под рукой.

 

заходи на огонек,

посидим не торопясь.

остальным и невдомек:

нерушима эта связь.

 

там они мертвы, где мы

вместе ждем своей зимы.

 

 

* * *

 

этот вальс у тебя на руках -

говорят, мы уже в облаках,

ставят свечки и плачут ночами.

погляди, у тебя за плечами

столько солнца, что мне не обнять,

это память, чего ж тут понять.

новый год мне приносит тебя,

к елке ставит, по комнате кружит,

жизнь мою сокрушает и вьюжит,

оттеня, оттесня, отчего

мы бессмертны? хотелось бы лечь

на плечо к тебе и не проснуться.

вместо этого головы с плеч

наших падают снова и бьются,

чтобы мог ты хоть там улыбнуться.

 

 

Лики любви. Мысленно сожженные стихи на 23 февраля, посвященные мужчинам. 2005, Ам-м.

    * * *
                                  О.

    И даже ты
    в адажио дождя
    меня от жажды, жадный, не излечишь,
    подав ответ на этот влажный лепет.

    Бумажный свет в молитву возведя -
    о нет, на паперти я эту милость
    прошу тебе, чтоб я не изменилась.

    Бери меня за тридевять земель
    такой - ненужной, скомканной, недужной.
    Ты, набожный, на этот вопль натужный
    и не оглядываешься, заметь.

    А христианство выкреста?! Стиха
    распятье? Это дождь вбивает гвозди.
    Но змей клубок не распрямить, пока
    рука дрожит - не на словах, а возле.

    Как ядовит мой голос по весне!
    Так языком я проведу по строчке
    нарез, еще не требуя отсрочки, -
    уже прося не вспомнить обо мне.


    * * *

    Как возлюбить мне эту стаю птиц,
    расклевывающую по-живому
    тоску по дому? - Не избыть, испить
    до капли крови небу кружевному.

    По нёбу катится, обожжено,
    пустое слово на глухом наречье,
    от зависти и ревности оно
    опущено, что у шестерки плечи.

    И подставляя счастью вислый зад,
    я наугад свою нацелю жертву
    на ремесло: оно спасло стократ
    меня саму, заложену в конверты
    письмом в неведомое, в никуда,
    где тоже плещется вода в стакане,
    и пьем, не глядя, за себя мы сами,
    цветным пером цепляя провода.


    * * *

                                     Д.

    Ты слаб, мой брат. Себя перековав,
    меня перемолов на колокольню, -
    а ты кровав.
                       - Ну так онИ довольны.

    Толпа лютует, а летает - больно
    глазам, что вольно плещется рукав
    пустой, залатанный.
                                  Постой!
                                                - Да я постыл
    толпе.
               - А потому и обольщает
    и суточными, сточными, но - щами.
    Подальше к берегу - от переправ.


    * * *

                                          О.

    Каблуком растопив твою злость,
    проступив сквозь асфальт улыбкой,
    я валяю голодную кость
    перед стаей, как воздух, зыбкой
    между морем и небом, - гул
    затихает: мое дыханье.
    Но в поклоне меня согнул
    только ветер эпохи стихами.
    Так сади же сюда, поводырь,
    эту ноту на лязг и скрежет,
    что меня по живому срежет,
    как цветок, понятых победив
    и на мыло судью запыхав:
    ты один, ты води, ты в стихах.


    * * *

                                    В.

    Мой мальчик стоит над ребенком,
    разрытым у края строки,
    в сторонке да из-под руки.

    Да кто виноват в этой смерти
    двойной, как страница в конверте,
    разрубленная пополам!

    Но бабочка выпорхнет - в сети,
    и в небо поднимется ветер -
    душа, поделом, по делам.


    * * *

    Проклятый март занес меня метелью
    на этот свет! А разве не хотели
    мы жить? Едва ли. ТАк вот - упаси.
    То месяц смерти от моей постели
    не отрывался - ждал и голосил
    по-птичьи, у него следы-цветочки
    на белом - точки. Завещаю - дочке.
    Но дай ей волю
                           догулять с лихвой -
    как лес дрожит, срываясь и от хвои
    летя над этой буйной головою
    и закипая пеной грозовой.


    * * *

    Хорошо не помнить жизнь!

    Что ей надо, никудышной,
    в этой заводи камышной
    рыбку белую верстать
    не себе, - тебе под стать.

    Закадычный мой дружок,
    вот и ты за горизонтом
    дышишь пламенем, озоном,
    целишь по небу движок.

    Приходи сюда, я здесь
    в поцелуях и плевках
    донесу благую весть
    на протянутых руках.


    * * *

                                 Л.

    Я тебя утешаю, что жизнь прошла
    наша - и вместе, и порознь,
    не в меру счастлива и пошла
    на миру - но не глянуть сквозь прорезь
    памяти - нет ее, не вертись,
    это жизнь была, и не больше.
    Но боже мой, как болит эта высь,
    и так на меня не похожа!
    Мы не виделись годы, и поговорить -
    ты прав, мне не с кем, - облако
    полюбила - осколки ему дарить
    догорающего облика.


    * * *

    Веточки на снегу -
    птичьим следом крещеным.
    Никем никогда не прощенным, -
    воскресенье опять, на бегу,
    заглянуло в окно - и сошло
    слезинкой ребенка, - дугу
    он примеряет навырост,
    под колокольчиком выпест-
    ованный через не могу.


* * *

 

                                     Л.

 

Трава под снегом кажется могильной.

Могли мы в общем-то пожить еще бы

навстречу счастью. Промахнулись оба.

Чужой водой омылись молодильной.

 

Как потянуло сквозняком разлуки!

Как запросилось на руки по-детски!

Я на тебя гляжу из-под разрухи

на нашей общей родине советской

 

длиною в жизнь, любовь и искупленье,

но не машу тебе сюда по лени

и не целую потому, что слово

лежит меж нами, и стоит условно

 

без права переписки десять лет.

 

 

* * *

 

                                                 Отцу А-ю.

 

Меня крестить?! Послушай, даже в дружбу

нельзя такое. В подогретой ванне,

и при свечах венчать потом?.. Тебе же

не отмолить грехов моих веселых

стеклянным словом, облаченным в ризу.

 

Когда не будет ни меня, ни церкви

любой, а лишь любовь и вера встанут

меж нами, душами умалишенных, -

тогда мы наконец заговорим.

 

 

* * *

 

                           М.А.

 

Помоги мне встать с колен

от любви и от молитвы.

Тверже горечи оливы,

перламутров этот плен.

 

Что ты знаешь там за ним,

в храме бренных тел, где тенью

настоятель из объятий

на пути моем возник?

 

Эта патина сойдет!

Медом вытечет и маком,

до которых был ты лаком

днем и ночью битый год.

 

Без меня ты уповал, -

я гляжу за горизонтом,

как провалится овал

солнца нашего с позором,

 

и воспрянет ото сна,

отряхнется, засмеется

та душа - чиста, честна,

что одна лишь застит солнце!

 

 

* * *

 

Я ела клевер, изнутри медовый.

Я заячьей капустой утешалась

в сыром лесу и веточку лизала

из муравьиной гущи неприступной.

Смола еловая стянула раны

мои, но от черники стыли губы,

пока их слово на ветру разверзло

как горизонт, и молнией пробило.

 

 

* * *

 

Вас много я одна. Смеюсь, швыряя бусы.

Я ухожу навек, а вы наискосок, -

так жили; но когда сюда опять вернусь я,

то разминемся мы, так берег мой высок

и осыпаем след, и оскользаем голос,

прозрачен поцелуй, неосторожен шаг.

Я ненависть приму себе в зачет, и гордость

умерю для себя, как музыку в ушах.

 

 

Стихи 26 февраля, указаны посвященья мужчинам:

 

* * *

 

Есть родство вне тела,

а я тебя хотела

подальше от толпы -

 и перейти на ты,

 и перебросить мост

 от слова до души.

 Не мой. Не нужно. Мож-

 но так же: напиши.

* * *

Ты сказал мне слово доброе

без рисовки, без ужимок,

подержи меня немножко

на вытянутых руках.

Что приятно и мне, и кошке,

то затеряно в облаках

разметавшихся...

 

* * *

Ты давно не стояла так близко,

разноглазая смерть-побирушка.

Мы с тобой пили в Добриче плиску,

где же кружка? Уж близится март,

я готова забыть и влюбиться,

но ты клянчишь запели б мы дружно,

переплетные сшитые птицы,

оглянувшиеся назад.

 

Что там есть, в столбовой этой соли,

где скулили от боли в неволе,

не давали проспаться-пропасть,

где ты жизнь так любила, что била;

где та жизнь и была, чтоб - проклясть.

 

Разорви ты со мною сношенья,

я твое неземное свершенье,

я и при смерти потусторон-

ней гляжусь в зеркалА полыньи.

Там жар-птице темно от ворон,

где толпятся деянья твои.

 

По подснежникам веет сквозняк,

эхо катится за три моря -
в Мертвом сохнет, и стынет никак

в Черном, Северным скороговоря

не по мне, окуная в коньяк

вещий знак наших вечных невстреч,

голова к голове, невменя-

емо сброшенной с кожею с плеч.

* * *
                         А. (по статье).


из общего котла,

по отчему столу,

общак превозмогая,

 

уж если я брала,

назло чужому злу,

то от себя сбегая.


сквозь музыку твою

да мускус дурноты,
до головокруженья,

 

подобно соловью,

переходя на ты

без дна и выраженья.

пока ты горевал,

я отломила луч

и заглянула в призму,

 

там розно мы, овал

и угол, чтобы луч-

ше вместе падать в бездну:

 

я подхвачу тебя,

как ноту, и меня

подхватит ветер ночи,

 

как будто, оттеня,

мы свидимся короче.


 

* * *
                           Д.


тебя спугнуть боюсь веселым нравом,

излишней шуткой на пути к обвалу,

уже ты понял, что не человек

поэт? примет особых не бывало, -

стигматы только, и от шляпки след

навек.

           но и бессмертье тесновато,

когда ты в нем страшна и бесновата

и ускоряешь одержимый бег.

* * *
                                  Д.


целоваться каменными губами

на таком приличном расстояньи от жизни -

это как меряться только гробами,
но и мы отчего-то воскресли

чтобы пропеть эти птичьи песенки

и доклевать чужие зерна,

раскиданные, как руки

в проворном небе разлуки, -

 

а вот если бы мы промахнулись

и наконец-то попали друг к другу,

то какие бы из этих улиц

поперечины вышли по кругу!

 

и горлу-то тесно.


 

* * *

                        О.

 

ну ты люби ее и пеленай.

пленяй обновкой: нет ее и выше!

она тебе таких стихов напишет,

верней, частушек, по плечу себе

что так и знай.

                         пока ты проворонил

все сразу, но зато и стол накрыт,

куда тебя положат без меня

и без нее.

                а впрочем, вот весна

еще нас разделяет, ухмыляясь,

и руки у нее дрожат.

 

 

* * *

                                   О.

 

как хорошо, что ты меня не видишь

такую тонкую, в росе и мяте,

в россии не было бы виноватей,

но нас там нет, где кажется. увы.

наперекор молвы, толпы и выше

воздушным шариком наизготовке,

я из твоих объятий ускользаю

и рук твоих прокуренных боюсь.

 

 

* * *

                                   Д.

 

ты мне останься братом, как сестрой.

они нас не поставят в общий строй:

когда поймут, что жили будет поздно.

не звезды же делить нам там, где нет

ни звезд, ни неба, и куда просвет

сквозь облака уводит безвозмездно.

 

 

* * *

 

по профессии эмигрант.

ни речи, ни третьей речки,

не тереть это зеркало, дым

отечества проверяя

на вкус и тепло груди.

потому мне молочный брат

тот, у кого впереди

прошлое, и стократ

позади -

              только наши невстречи,

да песенки нечеловечьи.

 

 

* * *

 

отставив ножку, локон уронив,

я понемножку привыкаю жить,

как вам угодно. мода на таких

непреходяща, мальчик на посылках

в моих руках трепещет, как живой.

я издали киваю головой

на все, что нам пока еще посильно.

 

 

* * *

                                 А.

 

меж мной и музыкой ты перебрал

слегка

           и тех, и этих, а в итоге

мы с двух сторон разбиты на пороге.

играй, мой мальчик.

                                  снова переврал

ты наш мотивчик мелкий и больной:

он раздвоенья слОва не потерпит:

где музыка не обернулась мной,

там я ее напомню пляской смерти.

 

 

* * *

                            А.

 

любовь такая выше тишины,

и темы тела не приемлет в страсти.

для музыки единой рождены,

мы упивались нашим самовластьем,

как ядом терпким.

                               ежевики след

на лбу непропечатанное слово -

зайдется и погаснет.

 

                                   знать, не след-

ует живые потрясать основы!

 

 

* * *

                            А.Б.

 

а почему ты думал, что садист

меня прельстит?

                            бежать к тебе по свету

в стремленья тьмы?

                                  пытать тобой детей,

лягушек резать

                         и делить косяк

судьбой кроватной?

                                  ты превратно понял,

я маковое зернышко зрачка

двоить не собираюсь

                                    с первым встречным.

 

но как подумаю, что ты один,

затылок ноет, чешутся ладони

и кулаки сжимаются твои - ...

 

 

* * *

 

тАк вот мужчину за локоть

и на водопой от Земли.

это лакомство смерти,

оскомина сна и любви.

качайся в моих ладонях,

лодочка из коры.

до поры топоры застучали,

а сердца стылого нет.

 

 

* * *

 

брусники бусинки и песенки птенца

так лето выступает без лица

и повода, оно наверняка

обрушится в тенистый водоем,

и ряска с головой закроет нас

вдвоем

            от ваших любопытных глаз.

 

 

* * *

 

вот и осень моя на подходе,

я еще одеваюсь по моде,

трепещу и роняю брелки,

словно листья, слова и улыбки.

 

меня любят еще по ошибке,

восхищаются или клянут,

ждут, что я им ответно по морде

из-под левая правой руки,

 

нарушая привычный уют.

ах, как нежат меня старики!

ох, как мальчики ластятся, пьют

и в обиду себя не дают!

 

 

* * *

                               Ю.

 

быть радостью твоей исподтишка

обидно мне: пренебрегают слабым.

ни славы мне, ни памяти, но в лапы

я не хочу той темной и больной -

когда бы ты поближе был со мной.

тогда бы лебеди в окне белей

сияли, ударяя крошки в воду,

и веселей нагуливать погоду

сороки бы взметнулись из ветвей.

 

а я сижу одна который год,

себе твержу, что нет, никто не ждет.

 

 

* * *

 

                              Ю.

 

конечно, никогда нельзя встречаться.

кто спорит, за окном снежок холодный,

глотнешь еще охрипнешь от любви!

водою ключевой - и подколодной

змеею

          обернутся в одночасье

и силуэт, и помыслы мои,

святые до поры.

                           весенней? летней?

как хорошо мне от любви последней

согреться, напроказничать, пролить

на солнце слезы и продлить желанье,

как будто все, что было между нами

в стихах,

               то не при нас и не про них.

 

 

27 февраля:

 

 

* * *

 

так на три стороны осиротев

без родины, родителей, детей,

ты смотришь на четвертую, уже

не опуская глаз и не надеясь

отвлечь себя собачкой или птичкой

на поводке и в клетке, как сама.

 

уже на камне надпись не читаешь,

а пишешь, и по скрипу вечных слов

догадываешься, который год -

и скоро ль кончится затменье, милый.

 

 

* * *

 

а что тебе писать? о мотыльках?

они

       неслышно

                        спят в моих руках,

а как тебя баюкать? лепестки

не трогая губами у ромашки?

мы вместе постояли у реки

в молчаньи виноватом и домашнем.

но вот закат, спасителен, неспешен

уже повеял запахом нездешним.

 

 

* * *

 

вот плавучий ресторан капитан кук

по рейну себе напевает,

когда у господа все вываливается из рук,

а выходных не бывает,

и он сам потерял всех друзей, родных

пережил на бескрайнюю вечность, -

я не знаю, кому он молится о них,

и чью

         проклинает ли

                                  бессердечность.

но я не хочу застать

                                  твои поздние слезы

без позы, когда начинают до ста

                                                       считать,

а уходят мгновенно и без наркоза,

как в заморозки да чтО роза, когда птица,

чтоб возвратиться оттуда,

откуда не нам с тобой,

                                       милый.

 

 

* * *

 

                         А.

 

как мучаешься ты на острие

проворной музыки, меня бесчестя

публично и пытаясь оправдать

себя в своих заплаканных глазах.

 

ну я тебя прошу, что изменилось?

ты одинок но окружен молитвой,

ты обречен так все мы от рожденья

хоть как-нибудь стараемся прожить

 

поближе к телу, от души подальше,

ума палата для больничной койки

окажется смешна - и велика,

и только то останется последним,

 

когда на клавишах твоя рука,

под звездным небом лишь в воображеньи,

однажды дрогнет.

                              и на крик сорвется

мой голос на другом конце судьбы

 

несостоявшейся, конечно.

но где ты видел, милый мой, иначе?

 

 

* * *

                              Д.

 

что ж, испугался. от размаха крыл

и тЕнь по ширине не уступает

ни белизне, ни пламени и боли.

уж ты глаза прикрыл наверняка.

 

не холодит тебя моя рука,

протянутая за три моря

за подаяньем нежности веселой?

 

но я пройду быстрей, чем облака

и дождь:

               так убывает юность в горе.

а остающиеся?

                          - повезет вам,

и не со мной издалека.

 

 

* * *

                             Д.

 

длинных стихов

                           не бывает

                                            на кротком дыхании,

на короткой дистанции, поводке и ноге,

бьющей щенка, -

                              и меня по щеке заранее,

на всякий случай,

                               пока не видно ни зги.

но молчание, как известно, согласие то еще,

не уклониться от падающей Звезды, нагнувшись

шнурок завязать,

                            слезу смахнуть,

                                                      подобрать окурок,

                                                                                     ноюще

полоснув по сердцу жгуче, но глуше.

оглянись может быть, пролетела она в кусты придорожные

и в пыль зарылась так, что в глаза не смотрит?

                                                                               а можно,

я сама потрогаю тогда ее края обугленные, неровные

и тебя почувствую кожей.

 

 

* * *

 

пепел желания

хорошо, что еще не тает.

 

не та ты, конечно, судьба

                                           и заочная, и не сквозная.

 

но я тебя знаю заранее,

ты связная с той музыкой горькой,

которая, как поцелуй, из-под детских ног уплывает

 

и в глазах старика застывает нежностью бирюзовой.

 

 

* * *

 

мало жизни во мне остается,

а щелкунчик проклятый смеется,

тормошит меня и ведет.

 

так у ежика для поцелуя

открыта мордашка, и солнце

веретенце свое плетет.

 

изумрудные стрелы нарциссов

так стремительны, что и на цирлах

с ними рядом не устоять.

 

прорастай сквозь меня, шепелявя

через тающий снег, ты, земля, и

ниспошли на меня благодать.

 

 

* * *

 

мой разум гаснет. брызнувшим смешком

дрожит: я добреду туда пешком,

где неповадно памяти клубиться,

где птицы не летают оттого,

что гОлоса не слышно твоего

там,

       и знакомых не мелькают лица.

 

мы отомрем не сразу, - по частям.

и загалдим, заглядывая в прорубь

бездонных глаз не этих, тех, которых

теперь едва в стихах и видно нам.

 

 

* * *

 

                               Сыну.

 

мы говорим на разных языках,

меня легко осиротивший мальчик.

но четверть века у тебя в руках

обоих нас переиначат.

 

прости меня, что потревожу сон

счастливый и хотелось бы взаимный.

мой зимний сад ответит в унисон

на слово, что туда и не закинул!

 

ты не глядись в слепые зеркала,

где мы всегда встречаемся глазами

и сердцем, - я тебя не позвала,

как детство, что растрачиваем сами

 

и создаем. я так тебя люблю

взаимно, что уже ушел ты первым, -

зато не плакал, милый, жизнь мою

перечитав с конца - единоверным.

 

 

28 февраля:

 

 

* * *

 

это то-то всё не то.

у мадам клико подмышкой

золотистый тщится мишка

и лакает молоко:

разлиновано лото.

 

это кто.

 

это некто,

не откроет он лица,

так и будет птицей мучить до конца.

 

 

* * *

 

астральное тело

об меня вытерло крылья.

чем заживо гнить,

почему бы не выпорхнуть,

клетка?

но на липовом клее

настоен отвар ожиданья

и оживленья.

 

 

* * *

 

я пишу это в муках и маске

марлевой,

                  ну и что?

все равно же душа разобьется

об эти прибрежные скалы.

 

все равно землянику не выветрить,

а между мною и скальпом

как между мною и сексом,

чьи-то ноги

                     на уровне глаз

над подвалом платонова ходят,

 

маргариту смущают, а мастер

он в маске стерилен, - не гас-

нет.

 

 

* * *

 

сегодня лебеди пришли по расписанию

к окну. они из армии спасения,

они весну услышали, но утки

опять скользили кубарем по льду,

а мы смеялись этой милой шутке,

припоминая все, что раз в году.

а то, что в жизни раз не вспоминай,

как будто не было на той щемящей ноте -

совсем уже, поди, как в анекдоте.

 

 

* * *

                          О.

 

я вообще не думаю, что жить

полезно, но раз дальше не пускают

без покаянья, то давай лети

и даже прОще, если взаперти.

 

без пары тоже, если до поры

последней, обозначив так условно,

как внутренние, внешние законы.

вон за окном проносятся миры,

 

а мы-то остаемся, может быть,

но начинают гвозди ржаво ныть

и чешутся стигматы в час расплаты

с самим собой.

 

 

* * *

 

давай пройдемся по лесу вдвоем.

 

тут осторожно, придержи-ка ветку

и лужу перепрыгни.

                                  не хлещи

его, береза, он тебя не знает!

подумаешь, нашла гордиться чем:

тверёза, упустила сок с гвоздя!..

 

а я пьяна как раз.

                              но так нельзя,

начнем с начала.

                             дай мне руку, лес

еловый, отгоняя комаров.

вас нет почти:

                        весна как будто,

и дымом тянет свежесть голубая.

 

и мы еще подснежников найдем

во сне, я знаю.

 

 

* * *

 

пЕкло пустыни вдыхает меня полной грудью,

пересыхая словами, стреноженной пылью

ракушек. я выбираю, но ветер их крутит,

эти колючки от ежиков у виска.

 

знаешь, какая тоска наплывает, оазис!

помнишь, заноза что в сердце неистощима!

не возвращайся туда, это память, разве

мы ее выдержим вместе за горизонтом?

 

ты же мужчина, подай же ты беженке локоть,

что ж ей колоться об эти железные горы

в мелких цветах и личинках овечьих по склону, -

в мертвое море живую еще окуная?

 

 

* * *

 

таких стихов

                      в своем уме

                                          не пишут,

их слышат и вбирают отраженно.

 

чужие жены падают в постель

как дождь и снег, а ты гуляй на солнце

и пригоршней

                        стеклянные обмылки

в пустой карман

                           с рассвета опускай.

 

служанка ты у призрачного моря,

душа походная и неживая.

а все летишь стремительно, как счастье,

объезжена, обожжена.

 

 

***

                             В.Ф.

 

для чего ты, горбатый старик, утопающий в слове,

не подхватишь меня на скаку, не взнуздаешь за дело?

разве я так хотела барахтаться вместо жизни

и любви, когда б эти бирюльки меня согревали?

из рябины я бусы низала, из ракушек шила,

я нагретые камни держала во рту, немотою

освежая прохладу, пока призывали к ответу

не меня, а тебя, я сама человеком старалась!

почему мотыльками с иголки глядимся мы в заводь,

оборотное небо в руках расползлось и ослепло?

чем ты занят таким же, что сил уже нету на зависть,

а я зрелищ хочу вместо хлеба: дожить мне во сне бы,

разноцветном и вещем!

 

 

* * *

 

устать от говорильни круговой,

на все качать согласно головой

авось она крошиться будет в щепку

и унесет меня от бельевой

веревки в остывающее небо.

как девку раскрутило-повело!

дотанцевать - и не дали, и не с кем,

иных уж нет, и только пожилой

сосед язвительно смеется - недруг

из первых рук - протянутых, как ног,

перешагнуть, избавиться. удавку

на мыло!

               это кто там изнемог,

сердешный?

                     подсоблю,

                                        ослаблю,

                                                        дай-ка.

 

 

Стихи от 6 марта:

 

 

* * *

 

                                О.

 

не обманывайся, не полюбишь,

да и я не люблю тебя, брат мой

дальнозоркий,

но я б облегчила

твои крестные муки,

страстнАя

на неделе,

прохожей, как память

или куст

               запоздалых

                                  нарциссов

на рожденье,

                      на свадьбу,

                                          на смерть, -

оглянуться-то не дали, милый.

 

 

* * *

 

                О.

 

а что ты есть я знаю, и тебя

поддерживаю в этом сновиденье

кромешном, где деревья у виска

стремительны, как вскинутые руки,

тоска клубится дымом пистолетным,

столетняя любовь непреходяща,

разлуки не бывает, но и встреч

не допроситься чаще, чем у нас

их не было.

 

 

* * *

 

проверяй по конверту

на имя свое,

что ты еще жив.

 

по контракту высокому,

помимо разума, -

ну разве что мы мазохисты?

 

кроме боли и страха,

в карманах гуляет лишь...

мышь

 

соскочила со скользкого коврика

и неловко пищит о былом

 

под столом из коленей сведенных

воистину,

воедино.

 

 

* * *

 

говорят, что ему всё по памперсу,

кроме люрекса, -

                             но запах флоксов

 

в сумерки перед дождем

он еще не вдыхал, вероятно?

 

и сирень на него не обрушила, -

нет, черемуха лучше и слаще,

 

потому что протяжней и горше

поцелуя перед разлукой

                                         и после любви.

 

 

* * *

 

как мечешься ты, память, подо мной.

ох как тебе не хочется блуждать

по лабиринтам счастья назывного.

нам сталкиваться снова - не по рангу

лицом к лицу, на мне поранишь взгляд,

в конце концов и нет пути назад,

о боже, дай мне силы спозаранку

прогнать мой сон в твой сокровенный сад.

а там опять - и пальцы золотые

слипаются от меда, и святые.

 

 

* * *

 

ты думаешь, я знать хочу, когда

нам в путь? ничуть, и розно почему -

не говори: я тАк перезимую.

как это страшно, что одна в дому я,

когда у горла плещется вода,

готова захлестнуть полуживую.

а может быть, не ждать и поспешить?

но как тебе дожить и догрешить,

а в зеркале ничто не отразится?

ни птица не мелькнет, - который год

никто не спросит у тебя напиться

любви и света от моих щедрот.

 

 

* * *

 

черный цвет бывает разным

несусветным, несуразным и родным.

дым бывает многослойным,

если сам стоишь под ним.

мы его с тобой догоним -

он опять застрянет в горле

песенкой птенца.

у меня лица нет, милый,

ни отца нет, ни могилы, и с конца,

как с листа, ты жизнь читаешь оттого,

что меня не знаешь, я лишь

отраженье от тебя - и для Него.

 

 

* * *

 

медуницу перед грозой

вспоминают перед приговором.

 

запах водорослей и солнца,

когда плеск дыханья в ушах

отдается на швах души,

растревоженной мысленным взором.

 

вспоминают тепло избяное,

как тебе было б со мною,

отряхнувшись от снега и льда,

если б добраться сюда.

 

 

* * *

 

когда строем идешь,

то можно обдумать не в такт

всю эту музыку прошлого

и молчание будущего,

отданного незадешево,

и когда бы ты мог бы сам еще...

ну и чего же хорошего?

 

- а всё прекрасно у гаснущего

заката в твоих руках!

 

второпях обжигаются взглядом

встречным - но не отнимется

ни долгов твоих, ни прохлады

от лица, ни имени птицы.

 

 

7 марта:

 

 

* * *

                              А-ю

 

священник мой отступник, полагаю.

к нему приходит истина нагая

в чужом лице, и все же истопник

он для таких, как я, изнемогая

влачащих быт, и молится о них

в снегу кромешном, в алкоголе дымном,

где, как врачу, желать ему здоровья

нелепо. - помоги мне, милый? ты не

успеешь встать у изголовья.

 

 

* * *

                     А-ю

 

этот в рясе запутавшийся,

пропустивший любовь не по рюмочке,

оттого и угрюм,

что ему еще жить для чего-то.

 

почему это

                   небо

над нами висит одинаково,

когда ближе к нему

на исходе прощального знака?

 

 

* * *

 

мыльный сериал,

безголосая - мысленно - опера опера, -

вот их вывели строем

и запрокинули головы

туда, где нет солнца,

 

и компьютерный ручеек отжурчал

у набравшего

                      бланк приговора.

 

подопри-ка ворота,

чтоб не вылетели все птицы

из-под ресниц.

 

 

* * *

 

очки, тетрадка после человека.

окно, великоватое для жизни

последующей: виноватый взгляд

не близких, - ах, не надо убиваться,

придется заново влачить учиться

и ощупью, и наугад.

 

 

* * *

 

прощаясь, говори начистоту.

вместила боли сколько я смогла,

хватило силы сколько я сумела.

не обогреть лучиной полк солдат

с закатанными рукавами.

не приручить искусанных детей

и взмыленных изглоданных животных.

 

что собиралась птица мне сказать?

что рыбка золотая за стеклом

и арестант глазами голубыми?

не только то нельзя же уходить,

не досмотрев

                       сквозь мыло сериала.

 

 

* * *

 

горечь жасмина,

женского имени,

времени.

 

город полощется:

горло хрипит мотоциклами

 

на главной площади

у собора и голубей,

 

вскормленных

смехом

и пестицидами

заповедными:

 

не согреши, не убей,

не соблазни.

 

но когда я украла тебя

только лишь на ночь душистую и глазастую

(вспомяни ее в муках, навзничь повержен и жизнью, и смертью), -

 

как мы были счастливы в той вечности, где я одна стою, -

так и не заметив, что высланы строчкой в конверте.

 

 

10 марта:

 

 

* * *

                                Д.

 

ты хочешь знать, как плачут по ночам?

так, что соседи думают смеются,

и сами прекращают бить посуду;

да если бы одни тарелки...

 

ты хочешь видеть но там нету слёз,

вмешаться там не будет никого,

лишь тень твоя, и в зеркале мельканье,

из черным занавешенных осколков.

 

 

11 марта:

 

 

* * *

 

что ж и слов у тебя не осталось,

ни гирлянд новогодних и даже

пасочной скорлупы,

лепестков перелетного лета;

ни дождей у тебя для меня,

поцелуев укромных и робких?

взмаха птицы над головой,

повторяющей голос не твой.

 

 

* * *

 

как вы живете в полном безразличье

друг к другу? не продраться мне сквозь прутья,

стегающие по лицу.

не увернуться от порыва ветра

и хлещущего по глазам

дождя стального, и к крыльцу

не подъезжающей машины:

она в грязи застряла там,

куда самой мне не добраться

обратно и в кромешном сне:

туда, где плачут обо мне.

 

 

* * *

 

я загибаю пальцы наугад:

вот этот вспомнит мое имя,

а этот узнавал в толпе.

тому сорОка дров колола,

варила манку улетела,

перо обронено в грязи.

да и свое я сброшу тело, -

теперь туда меня вези.

 

 

* * *

                                В.Ф.

 

я хочу тебе все это передать

не словами: нет их, и не жестами,

не слезами, потому что женскими,

что им верить: божья благодать,

оболгать кого угодно рады бы.

что мне слезы?! - я сама без надобы.

да и ты склонился по привычке

над тетрадкой закрывать кавычки,

за собою двери и мосты.

дым отечества на сквозняке

мечется. а мы с тобой чисты

у Него в разжатом кулаке.

 

 

* * *

 

отозваться тебе вздохом,

на тебя головной болью,

а не сердечной.

 

что такое хорошо и что плохо,

а главное, вечно,

 

кроме любви твоей,

не прокуренной, не разделенной

(ну разве что только в постели),

а ты-то думал, что тяжело они

даются, - на самом-то деле

поцелуи твои непреходящи, хоть и воздушны.

 

а мне нужно то, что не обрящем,

и что никому невозможно.

 

 

18 марта:

 

 

* * *

 

чему я рада что уйду свободной

от тела, что мешает мне и плачет

от боли непомерной, - и от вас.

от нашей общей страсти поднаготной.

от родины, что не смогла иначе.

 

меня обрящет

                       не березка в поле,

а шелушащаяся от горячки

та карта битая в неволе,

от входа слева, что для правды вящей

 

колеблется от вшей под головой

и голосит: я вечный жребий твой.

 

меня догонит колокольчик бледный,

пыльцой потрется о ладонь о нет:

звонят протяжно о душе последней.

- бог с ней.

 

 

* * *

 

как таракан, уставясь в угол,

со мною смерть не разлучалась.

но тлеющий лелеют уголь,

ах, искры гаснут на лету,

не разгорится пламя, выгнал

ты эту душу в высоту.

вот этот смятый воздух, смутный

зов родины сиюминутной,

от колокольчика пыльца

над церковью лиловоглазой,

где я не вспомнила ни разу

ни нас, ни сына, ни отца.

ты говоришь, мы жили? разве.

но без начала и лица.

 

 

* * *

 

я глаза от Тебя отвожу,

воспаленную совесть

не просто бужу, а неволю.

пока бог меня любит, есть миг,

вот закладка моя между книг,

вот сама я стою между вами,

разделяя последней чертой

это скудное стадное пламя

у него под могильной пятой.

 

 

* * *

 

болдинская осень мандельштама

в 11-м бараке.

яма? враки:

там нет ни дна, ни покрышки.

но нету и выше. с вышки

дня мне отсюда видно

прозрачно: проносят мимо.

 

 

* * *

 

обои без клопов непостижимо!

но у меня в душе скребутся мыши.

они таких стихов мне понапишут,

что правды нет и выше, боже мой!

домой вернуться обознаться телом,

ползла оттуда, а туда летела

ромашкой, обрываемой зимой,

в снегу и через не могу.

 

 

* * *

 

не ты ломал сирени для меня.

а кто?

          я помню только капли

росы прощальной и закатней

в канаве на исходе дня,

где от милиции мы прятали цветы,

где от тебя скрывалась я устало

под вой сирены синеглазки

и мат родных моих в погонах.

 

- ни имени такого, и ни ласки.

 

 

* * *

 

отряхну черемуху от слез.

ты опять ее сюда принес.

почему тебе не спится там,

где уже не спиться, и топиться

можно разве только в облаках?

где с любимой в ледяных руках

ничего не страшно и не больно,

и все то, что с нашей колокольни

очевидно было это прах.

 

 

* * *

 

запах сукровицы тошнотворный,

привкус боли а значит, жива.

вот и лебедь летит малохольный

из-под правого рукава.

распускается роза под утро,

на нее сквозняками подуло,

это прошлое восстает,

и ворочается, как память,

в простынях родниковый лед

застывать не хочет, как камень,

вересковых губ моих мед.

 

 

* * *

 

на вертеле совести

зиждется даже тело.

душа упорхнула,

но возвратится от жажды

чужой: это мучают ею не тех ли,

кого я сама хотела однажды,

и не спасла, равнодушно шествуя мимо,

роняя перчатки и мерцая духами,

пока вы стонали голосами моими

и глядя сами моими глазами.

 

 

* * *

 

достаточно ребенка посадить

на цепь

             у миски опрокинутой,

чтоб раны нам разбередить.

 

но и ребенка своего.

сама припомнишь его имя ты,

иль подсказать?

                            а сироте

 

не оглянись на высоте!

 

 

* * *

 

сколько вас на моей натруженной совести.

как вести себя? никогда - успокоиться.

при воспалении мысль не полыхала,

а замерзала с расстегнутом криком:

ей все мАло,

                      потому что малО

в этом мире равновеликом,

как добру зло.

 

 

* * *

 

как тяжело бы я ни умирала,

вам это предстоит:

я буду вас

                 встречать,

где ни кавказа, ни урала,

увы, ура, не различать;

не подличать, не подбирать слова,

как сребреники тусклые с земли, -

у ней кружится голова,

она сжигает корабли

до середины золотой

под этой надписью пустой.

 

 

* * *

 

что мы о грустном? подними лицо

представь, что солнце!

                                      отразилось небо

в морской волне, пропитанной, как кровью,

соленым иодом, сладким гиацинтом,

прозрачной рыбьей косточкой в руке.

и ничего, что никогда там не был.

- что ты не будешь в нашем далеке.

 

 

19 марта:

 

 

* * *

 

время суток закончится,

потому иссякают стихи,

а поэзия длится и дышит,

и даже глубже и выше

взбирается анти-жизнь,

развязав узелки на память -

капроновый детский бантик,

женский, со стрелкой, чулок.

 

а тебе уже невдомек -

нереализованные желанья,

не говоря о возможностях.

тлеет один уголек,

в уголок ты забился и спишь:

главное слово тишь.

 

 

* * *

 

мне нечего сказать и нечем.

кто будет слушать у воды

мои протяжные следы?

прохожий ветер? он беспечен

и нахватался ерунды

не первородной

                           к нашей встрече.

 

изменчивые облака?

у них всегда дрожит рука,

меняя облики и званья.

могильный камень у ворот?

но он пристанище дает

лишь одеянью,

                         - не деянью.

 

конечно, книга на песке.

 

ты, от меня на волоске.

 

 

* * *

 

мысль моя устает от себя,

это трезвая гибель сократа,

на странице созвездье собрата,

от него ни на йоту нельзя.

это слишком смешно произносится:

я стихи написала, курносица

и кокетка, - да мне бы лицом

на балу и в борделе в меха,

а не горькое мясо стиха

зажевать вместе с этим концом

где уже ни лица, ни греха.

 

 

* * *

 

я в языке трава на берегу,

колышащаяся у глаз

лежащего ничком,

                               когда

мурашка на стебле жестоком

все застит из-под рукава.

 

одно зачли не убегу, -

свисти в меня,

                         нижи гаданье,

шепчи по букве имя милой, -

 

а все, что было между нами,

восходит мной же над могилой.

 

 

* * *

 

подтекает луна аввакума,

на свече не спалившего пальцы,

по-собачьи отгрызаны братом,

 

только в том виноватом, что русским

невдомек ни уроки кутузки,

ни на стрАны заморские пялиться,

ни чужие успехи смакуя.

 

а задавлен толпой, на соломе

меж мышей, или вшей, или ваши

наших мельче ты счастлив, что в доме,

против никона клясться умеючи,

 

матерщинник-молитвенник батька

аввакум, что бог не дал ума,

кроме рабства и скотства собора

помирать однова у забора,

 

воскресать без копья и без платья,

без базара и для разговора,

раскрывая в полнеба объятья,

а внизу ты все та же, тюрьма.

 

на цепи ты сидел или ползал?

бог-то строит нас из-под кнута,

по байкальскому льду синим полозом,

отпечатанным у живота

 

твоего, нОги черные плавя

к своей вящей, но верной ли, славе.

 

 

* * *

 

                 Г.Горчакову

 

нет, не родился, жил и умер, -

точней, страдал.

                                посередине

мгновенье чудное стоИт

и костью в горле расширяет

мой горизонт и ваши будни.

а на экране, на картине

сей вид преображен, уж он

сам позаботится, - рукою

небесной проведет по строчке,

и расслоится материал

не вспомнишь,

                         угол ли, овал

в уста живые целовал,

как лепесток, опавшей дочки.

 

 

* * *

 

холодней равнодушных тюльпанов,

кружевных и глумливых на пасху,

по рассыпчатой горсти земли

я ступаю от жизни вдали:

 

мне так видится легче и четче

твой источник, веселый начетчик

наших дней на снегу и в пыли.

 

ты кукушка моя разбитная,

твой подкидыш стоит озирается:

кто подаст, от меня отбирая,

то, что вы накопили

                                  зря, отцы,

 

потому что одна генерация

перечеркивает другую,

начиная с коротенькой памяти

на твоей же заплеванной паперти.

 

 

20 марта:

 

 

* * *

 

правда в том, что слепые кутята.

сей закон

                непреложен и дик,

он в изножье живого театра

самый точный и вечный вердикт:

 

под язык закатили ментол -

заказали, забыли глагол,

боковое нацелили зренье

на святое и божье творенье.

 

так и двух половинок сыскать

это дух, что зайдется и прянет,

между нами восстанет.

                                        - вот камень

воткнут 

             строчкой в конце -

                                          острием

и возложен сквозь голос:

                                           прием!

 

я внимаю тебе, невменяема,

и не тешусь, мол ведаем - сами мы.

 

 

* * *

 

к чему и достоевский, и толстой

пришли, выписывая вензеля

на смертном одеяле,

                                   как земля

вращающемся из-под ног

что ты еще при жизни занемог,

и только то и понял, как намек, -

что не дано.

                    не суждено.

                                        шути

в конце пути напропалую,

 

поскольку там, где времени в обрез,

разверзлась пропасть,

                                     потому что без

тебя ей не пропасть на боковую,

и оттого, что зренье напряжешь -

умножится на ложе та же ложь.

 

 

* * *

 

                   Ц. и М.

 

у великих поэтов

                             нет ни похорон,

                                                        ни могилы

именнОй,

                 от ворон и червей ускользающей ночью,

нету черни у гроба, - от грома аплодисментов

только молнии пышут в растрескавшихся небесах,

затихая от слова,

                             которым томительно дышат

невесомые души, услышав и не написав.

 

 

* * *

              

                                  Ю.В.

 

нет, я взираю не с чужих высот,

а изнутри, из глубины колодца,

где слизь червей не слипнется, - прервется:

душа - летуча, 

                        дух - весом,

а девушки с веслом - не остается.

 

тот мимолетный сон я оброню

тебе на память лепестком ромашки -

и просто ню, когда в отместку дню

запросишь ночи, но не дашь отмашки.

 

а чтоб мурашки по спине литой

гуляли ласковей, мои ресницы

тебе приснятся, - дождь, но проливной, -

а не из опрокинутой рюмашки.

 

 

* * *

                            

                             В.Ф.

 

у юноши стального провода

натянуты, как строчка на излете,

но остальное в музыке вода,

и вы ее не выльете, не пьете.

так слово ни туда и ни сюда,

когда чужое имя позовете.

 

 

21 марта:

 

 

* * *

 

лебедь по воду ходил,

отражение удил

неземной подруги.

 

так твое тело во вмятинах

не желает со мной расставаться,

и только речь невнятная

позволит нам доцеловаться,

 

и всё на круги своя.

 

 

* * *

 

я вспоминаю, как была землей.

но нет, водой

                        и воздухом бескрылым.

я обхожу могилы стороной:

еще томиться там,

                                и я забыла,

откуда выход, а точней, куда,

когда у горла плещется вода

и не внимает

                      этой песне стылой.

 

 

* * *

 

                                  О.

 

эротика религии влечет?

влачит в поклоне по мирским ступеням.

так от горошин детские колени

измяты, отгорожен дикий сад,

куда тебе заказано назад,

а ты все ищешь узкую лазейку

глазей-ка лучше в зеркало, собрат.

 

 

* * *

 

река мне интересней моря,

старик мне моря любопытней,

да я себе осточертела

не то что вне души вне тела

красивого, всего обидней,

но тающего в разговоре

самой с собой: мала обитель.

 

 

* * *

 

черемуха грозЫ набухшей вянет.

в стакане пузыри еще бунтуют

и мнут стекло прозрачной чешуей.

в обмане - истина, когда достанет

сил и терпенья, крепче забинтуют

сквозную рану - в память с головой.

уйди навеки, окунись, расслабься,

возгонится расстойка злого теста,

ошибки подгребая на углях,

а без мучений и тебе нет места

влюбляться там, где кожу заголят.

 

 

* * *

 

успеешь испытать через семью

мою, рассеянную по углам

картины мира, как я там пою,

где не воздастся по былым делам, -

а только свежим, словно снег в крови,

где онемевшей глоткой от любви

заходится во льду сторожевом

страноприимный мой, марина, дом.

 

 

25 марта:

 

 

* * *

 

мои друзья, почуявшие смерть

по запаху рокфора?

                                    пармезана?

в базилике

                  я ухожу так рано,

почивши в бозе

                             чтобы вам не сметь

оглядываться на мое лицо

тряпичной куклы, восковое,

походной песней войсковою

сопровождая эту смесь

любви и нежности

                               конца концов -

обиды старцев, острия юнцов.

 

- мои друзья, что отвернулись хором

под пристальным ночным дозором.

 

 

* * *

 

смерч ван гога, завихренный вороном,

или луч мандельштама сквозной,

вам неправо и мне в ту же сторону, -

 

не стояли бы вы за спиной,

онемевшей в мурашках от взгляда.

 

все режимы пройдут мы останемся

ускользать к первобытному танцу,

ваше таинство!

 

                         это за мной

эхо зимнего сада дотянется.

 

 

* * *

 

неосторожна с музыкой, в которой

живу я, не дыша и не смеркаясь.

 

я с фетом бы поговорить хотела

и тютчева услышать, символистов

не терпится мне кое-что спросить,

при акмеизме помолчать, и древних

заклятий

              нерушимой связи выпить.

 

но почему за нами наблюдают

луна и солнце, друг врага сменяя?

 

я из пространства отойду - во время,

беременная мертвыми стихами,

наполовину слово проглотив

и растоптав ладошку земляники...

 

 

* * *

 

ночные каракули не разобрать, и вовеки.

так братьев уносит одна нежилая эпоха.

ну что ж мне теперь, пустоту обнимать, и на верность

себя ослеплять

                        или ваше тревожное эхо?

 

но выше-то нет, или вышит не птицами воздух,

и свинка весеняя веток

                                      набухла не телом

в крахмальном тумане, где я пролетела не возле

тебя, отражение нашей заблудшей реки

                или пахоты женщины падшей?

 

 

* * *

 

свинка веток весной,

ну никак нельзя

этот ветер сквозной

губою телячьей брать,

потому что щемит,

что и ты не со мной,

и что мы не друзья,

мой брат.

 

 

* * *

 

мне все равно, вполоборота

я нарисуюсь на стекле,

окину вас,

                  и с новой ноты

к окну прильну в чужом тепле.

 

вот этой вазы безымянной

потусторонние глаза,

опавшей розы воздух пьяный

и музыки голубизна,

 

твоей руки, прохлады дикой,

зажата запонкой

                           струя,

которой надо бы стыдиться,

но ничего не слышу я.

 

 

* * *

 

в крахмал тумана и кромешный день

я ничего не стою, и сирени

не на мои бросаются колени,

когда тебе уже смеяться лень

 

над этим миром вражьим и пустым

под выстрелом на сцене холостым,

над брачным ложем не своим, а все же -

 

открой ладонь, там, на себя похожа,

стыдливо извивается судьба,

не узнавая присмерти себя.

 

 

* * *

 

не подходи ни к таинству, ни к вечности

в ее непреходящей многозначности,

она сметет, и не смутит ее

пустое откровение твое

 

в стране, где нет ни ягод, ни грибов

духмяных.

                  а когда перед грозой

не шелохнутся ветки за окном,

твоя аудитория огромна

 

нанизанная птицами любовь,

бездомный нищий и щенок босой,

стесняющийся молнии

                                      и грома.

 

 

* * *

 

близкие удаляются в ясном уме,

кристальной памяти.

просто зубы залили цементом -

целебные песни иссякли;

и всякой всячине

удивляются больше, чем мне;

и на часы поглядывают по привычке.

но открыть кавычки уже некогда,

и к новой лычке

бутылку не то что массандры, -

стакана воды

поднести не успели бы завтра.

 

 

* * *

 

чеканка слОва и огранка крика.

но ты, свеча послушная, гори-ка,

бывалой пляской утоли ладонь

в прозрачно розовеющий огонь.

 

я провожаю музыкой своих

друзей последних: стих немногословен

он стихнет ветром всплеснутых ладоней,

на полувздохе и меня свалив.

 

на закопченный потолок одна

звезда взойдет, осмотрится, воспрянет -

как девочка, играя между вами,

в колодце звонком не достала дна.

 

 

26 марта:

 

 

* * *

 

туманной ночью мается душа,

пустые звезды на земле кроша,

возведена курком наизготовке,

застряла на случайной остановке

и двух полозьев отраженный свет

вбирает: это звон монет, не звёзд,

согнул тебя на рельсы в полный рост.

 

 

* * *

 

так озноб метнется в теле,

и шарахнется душа,

пробкой выбьет из постели,

где ты жался не дыша

ждал подмоги на дороге,

белой ленточкой маша.

жизнь проиграна дотла,

это крошки со стола,

неужели на карачках

подбирать себя на скачках

из разбитого стекла?

 

 

* * *

 

опять вороны в этом марте

мне не дают забыться гомон

и гон над домом, рукавом

сметает ветер их, тревога

меня несет отсюда вон:

оргазм от боли, не катарсис,

и на вершине вместо бога

ночной дозор. богдатский вор.

 

 

28 марта:

 

 

* * *

 

ветер просеет цветы сквозь лес,

я за тебя зацеплюсь.

нету глаз сапфировых злей,

в них не держится грусть.

опрокинута тенью ресниц,

не найду дороги назад,

только не снись мне, чтобы с Ним

шла, ничего не сказав.

 

 

* * *

 

прольется улица на улей наш пасхальный.

тюльпаном выстелит лицо и отраженье.

мы не заметили, а всё еще порхали,

как в небе копится сквозное напряженье.

налево шаг стрельба по воробьям,

направо гомон заглушить раскатом,

и, мир объяв, уже склоняюсь я

к небесным утомительным забавам.

 

 

* * *

 

всех птиц просыпал ветер из ветвей,

листвою и цветами оборвал

наш карнавал, где я стою левей,

не вписываясь в рамку и овал:

 

круги стиха соединяет камень,

рекою брошенный небрежно.

на набережной дома нету, - память

пустой страницы белоснежной.

 

 

* * *

 

ни поправить простыни,

поднести воды холодной

никогда уже.

                      болотный,

жидкий цвет больничных стен

заслонив собою,

                            дни

скоротать вдвоем сиделкой

наших розных двух систем

вашей жизни злой и мелкой

никогда уже,

                      мой сын.

распахнула руки выстрел,

до какой ты правды вызрел,

невесом, невыносим

из огня?

              забудь меня.

я, лицо к тебе склоня,

ухожу легко и быстро.

 

 

* * *

 

в твоей горячке я всегда с тобой

тебя веду к цветам на водопой

и к птицам на прибежище земное.

 

то одеяло ночью подоткну,

где оставлял ты и меня одну.

не знавшую сыновнего покоя.

 

то зачерпну тебе иных лекарств

из наших царств разгульных и раздольных,

и колокольней прозвоню. то - больно

тебе, а я уж тучей разлеглась

 

вдоль горизонта, чтоб омыть твой свет

вечерний, и на утренний сменять:

ты мать не прогоняй, ей дела нет

иного, но утешить и обнять.

 

 

* * *

 

живодерней пропахла страна моя, -

 

будто ницца убийца в чахотке

голубой, поправляет колготки

трансвестита, - ты, тварь ресторанная,

отвори мне, как жилы, жилье,

 

гробовое молчание родины

спирт, настоянный на смородине,

влился в самое сердце мое.

 

приюти богомольцев, монако,

чтоб избыть их на совесть однако

теплым воздухом перемен.

 

я встречаю с таким же азартом

революциюнаоборот,

ослепительное ваше завтра.

 

перемелется музыка в кровь,

где россия проиграна в карты,

и сочится из тающих вен.

 

 

* * *

 

я тебя победила,

тиран

          разных стран.

я уже разбудила

те силы, что с четырех

сторон

на твое воронье

без страха глядят и свое

слово жуют и смакуют,

пока ты

в потных брюках от ужаса

избежать высоты

                            нашей тужишься.

 

 

 

* * *

 

ничего себе, муза

стальной этот,

                        тусклый, гранитный!

поднимающий с полу

и жару подбросивший жажде

на скаку в этой схватке

постельной, постылой, бессильной!

кто бы знал, как хохочет

он, руки раскинувши трупу,

и по крупу стегает, и взвинчивает удила, -

я бы тоже шутила,

когда б я под ним ни была.

 

 

* * *

 

круги раскатаны, как тесто, по листу,

трава колеблется в покинутом лесу,

ни птиц, ни всхлипа влаги дождевой,

все пало ниц пред болью грозовой,

и я былинка против родины твоей,

и я бы вымогнуть посмела сына вспять,

да хочет спать он в мертвой синеве,

где на руки, не разбудив, не взять.

 

 

* * *

 

вы отвернулись, не подав руки.

не в силах вымолвить и вымолить меня

на берегу неведомой реки

и на закате дня разминовенья.

вот первый ангел прошуршал крылом,

не задевая вас, но это веянье

отдастся эхом чудного мгновенья

за вашим письменным, пустым столом.

 

 

* * *

 

                         (Тамаре Поддубной)                     

 

философия поэзии блестит

вот как соль, и снежный ком, и санный путь

или музыка, зажатая в горсти

погрусти, заслушайся, забудь:

никуда ее не повернуть,

никогда за ней не добрести.

 

 

* * *

 

ах господи, побрезговав садистом,

не мне себя пред зеркалом стыдиться

и слезы лить неразделенных ран.

 

я думаю, ты сам себе не рад

у врат отверженности и соблазна,

где каменное кружево оград

со скальпелем сдирается не сразу.

 

 

* * *

 

в поисках того времени,

которого не случится,

не будет мне  

                      при луне,

 

я в тебе лишь, читатель, уверена,

как в этой песне лучистой,

у самой смерти на дне.

 

у меня открылся новый голос,

у него на волосках кристаллы

остывают в бархатной пыльце,

 

это птица-логос, непрестанно -

об отце и сыне, об отце.

 

 

* * *

 

мой малыш по имени выкидыш,

был бы защитник и первенец, -

как ты меня там слышишь,

прижатый по-прежнему к сердцу?

 

я с тобой могу посоветоваться,

сколько мне биться по свету,

где без матери и без отца

переносится птицей пыльца,

 

и где я - с цветка на цветок,

только слову - единоверкою.

а на клетку накинут платок,

как на черное зеркало.

 

 

* * *

 

что на вершине иерусалима,

что в глубине подземных руд украдкой

одно святое повторяешь имя

над тачкой в шахте или над тетрадкой, -

 

отсюда плохо слышно или также,

под этот свист и мат многоэтажный,

убожество попов и площадей,

неистовства страстнЫх твоих идей,

 

коленопреклоненных посиделок

у равнодушного к молитве тела?

 

 

* * *

 

я ненавижу благочестие,

добропорядочность, соборность

и стадность, - кучевые очи

замызганности туч и прочих

тех, кто витает в облаках

и ждет завистливо: а если я

споткнусь об эту беззаботность

с грудным ребенком на руках?

 

 

* * *

 

моей картине подобрали рамку: смерть.

портрет похож, последние штрихи

по рангу мне положены, подсижены.

была я собеседник и сосед

себе, читавший вслух свои стихи,

ни дьяволом, ни богом не обижена, -

а вот споткнулась

                              стылая рука

над эпитафией под облака.

 

 

 

29 марта:

 

 

* * *

 

мне на письме не хватает знака улыбки,

там, где нет слов, и где эта диктовка,

из чувства долга (отдельно), из чувства страсти

нет, я недорого отдам твое участье

и нашу участь, - не мучась и повинуясь.

так уж не мучась? но сколько еще к Нему есть

знаков вопроса?

                           а больше  всё - восклицаний.

 

 

* * *

 

друзья мои, как по команде,

еще нашли, чем заниматься

и пыль стирать, и грунт месить,

игру затеяли со мною -

в пятнашки, прятки.

                                 где ж вы, братцы?

я счастлива, что все в порядке

у вас под мертвенной луною.

 

 

* * *

 

что-то шалость обветшалась,

износилась добела,

обернулась в чем была.

больше хочется покоя

хоть на краешке стола;

чтоб любовь своей рукою

осторожно провела

по угаснувшей улыбке,

по воздушным поцелуям -

ни удавке, ни уловке

не отдав полуживую.

 

 

* * *

 

стих мал, но больше нету сил

на бОльшее: стихают звуки,

оттенки меркнут, пустоцвет

выходит гордо на страницу,

и у него в словах двоится

не от невстречи от разлуки

мелькают сброшенные лица,

где и на да судьбы уж нет.

 

 

* * *

 

рейн потек в другую сторону,

я его передышала,

расправляя корабли

с островка моей земли.

 

заметались только вороны,

на странице обветшалой

ударяясь об углы.

 

 

* * *

 

как тебе меня не достанет

в этом имени, в этом стане

незнакомой, чужой!

с леденцом за душой -

 

целовать не моими устами,

а кольчугой да чешуей.

 

пока я в нашем долгом пламени

покаянным лебедем плаваю.

 

 

 

Бесценные и редкие мои собеседники!

Напоминаю, что я всего-навсего исследую смерть и любовь, и пусть тональность написанного не вводит вас в заблуждение.

Это дневниковый жанр, разрастающийся быстрей, чем мы успеваем поставить на сайт. 

 

Продолжение