Поэтический дневник (часть двадцатая) 

 

 

 

Предыдущая подборка

 

 

* * *

               (Альберту).

 

дочь

подлетает к стране, -

на обратной стороне

                                   луне

                                           прочь,

а мне точь-в-точь хочется разрыдаться.

 

братцы, как же так получилось,

что не нужна, - сын стоИт у могилы моей

и пытается вспомнить.

 

ему милей

                 та мелькнувшая незнакомка

с больничной котомкой -

и по сэйшну с корешами.

 

а мой товарищ

узник в камере, разговаривающий со вшами,

дрессирующий тараканов,

не видел неба полгода.

 

...как погода там лётная, летняя, -

по последней мы выпили,

дети мои?

вот раззявила рот голодовка

 

на ступеньках совета европы,

где я пресмыкаюсь,

 

и как раз оперируют фразу:

моли не моли,

но еще не взорван закаев,

 

и мальчишка-чеченец,

ничей ведь, замкнет этот круг:

 

ты нам нужен,

распластан под скальпелем.

 

ну же, хирург!..

 

 

17 октября:

 

* * *

 

тишина, помолчи за меня!

в облаках

                 на подводном течении

на руках, где уже и значения

не имеет ни ночи, ни дня

отраженье - того, кто стоИт

за спиной он и смерть, он и ангел.

 

он из англии делает вид,

что строкою еще не раздавлен;

эта гусеница ползет,

танк взбирается за горизонт,

каждый раз обрываясь, как смех,

 

по которому ясно, что русская,

как венера, что машет, безрукая;

как покойник, в огне извиваясь,

нам кивает и плачет за всех:

 

это всё, наше всё, это завязь

нашей плоти: куда ни придете,

мы там вместе, и уши заложит

то, что вытерпит нас и умножит.

 

* * *

 

когда

          не боишься,

не зависишь от вас, от мира.

не подашь ты мне руку,

но и не столкнешь, визави,

 

потому от любви

мы отталкиваемся, мой милый:

она разлуку

подразумевает и крылья твои.

 

* * *

 

когда жизнью играешь по-крупному

наперегонки со смертью,

вопрос лишь как ты умрешь, -

в мучениях призрачной степени,

 

или в кирзовых сапогах

верблюжонок любви истает.

 

но еще извивается плоть

и лишние дни листает,

и никак ей не прополоть

в облаках лебединую стаю,

 

напоследок надрывно зовя

сухое пространство, взахлеб.

 

* * *

 

глух как змея,

                        он не обернется на крик.

он вечностью занят, кай.

 

но не выпускай из рук

то, к чему он привык, -

так высечешь пламя, и я

 

приближусь к нему наконец.

ты не бойся, скажу я, всё это

горячие точки, к рассвету

они холодеют, как память

и близкие наши,

 

что рассЫпались из патронташа.

 

* * *

 

лежу на перекрестке жизни.

можно расстаться, поскольку пара не впору.

или поддаться уговорам бедного, слабого

и сумасшедшего, то есть побыть еще бабою

и вдовою соломенной: шапка сжигает вора,

а виртуально - предложат и без разговору

то же, что снится меж кочками да ухабами.

 

соткан из света он был, силуэт любви,

которую мимо несли, провожая взглядами,

и он колышется в зеркале визави

под водою колодезной и звездопадами.

но не бойся, скажу я тебе: восстал твой ангел,

а уберечь тебя он всяко не сможет,

он превратится в смерть, - и наивен и мал он,

и за окном он тоже все тот же: дождик

 

слёзы мешает, и расползается образ,

тщательно создававшийся нашими классиками,

дай бог памяти, - нет, но нельзя же так, голос

меняется с возрастом, и так хочется праздника,

 

особенно если не высунуть носа из-под бомбежки,

а говорят, фейерверк, - и не признать за колючкой

по линии жизни и смерти не то что ладошку

детскую, но и в огонь трассирующий                                                            

сквозь себя не вглядеться получше.

 

 

18 октября:

 

* * *

 

муха в темноте налетела на стенку.

да и я

         не всё себе поотбила во мраке клетки.

если лента мебиуса это жизнь, - ищу выхода из системы,

перепрыгнув с ветки на ветку.

 

там, где крайняя плоть, как душа, расправляется и трепещет,

по-другому выглядят вещи:

их на нас недостанет,

 

а что ветка плещет в стакане

так черемуха не зловеща.

 

 

24 октября:

 

* * *

 

я люблю тебя, видимо, так, что затоплен светом

ты с утра, и ночью глаза твои прикрываю

дрожащей от неги ладонью, а небу сверху

удобно нам улыбаться: я, как живая,

то целую твои мягчайшие волосы

балованного ребенка, то убываю,

как луна, чтоб ты не догадался по голосу,

в котором трепещет вода дождевая,

застывая нА зиму вечную, леденея

на лету и на полуслове: здесь простимся,

чтобы встретиться после нас. ты придешь за нею,

как за мною, там, где будет таким простым всё. 

 

 

3 ноября:

 

* * *

 

                      Роковая ошибка мое рождение в России!.

                                                          М.Цветаева, зап.книжки.

 

запах жженой резины и секса по памяти,

глухота заоконного снега,

и слова замороженные, пока не те,

но оттаивают и ночлега

просят, веником обстучав колодки -

и еще бы в баньке попариться.

только там и было - в одной лодке,

веслом застревая, царапая в глотке.

 

* * *

 

когда силы не хватит выжить, себя заставить

зацепиться взглядом колючим за поднебесье,

запад весь исходила, восток заставе

притянула, принудительно весит, -

вот тогда перечтешь и забытых ближних,

и дальние дали сочтешь в ладони,

авось кто-то догонит из всевышних,

заблудится ночью и погоню

переждет в сенцах, отряхая веничком

венчик лунный, отплевывая всердцах

снег, наматывающийся на струны вечные

мотыльковой души в руках.

 

* * *

 

зацепиться за небо взглядом оно качнется

под ногами волной растекающейся,

ни товарища тебе там, ни всплакнется

по своим, - среди них пока еще,

один в поле,

                     одна на дорогу выйдет

луна беспутная, путеводная,

и пустыня безводная небо выпьет

и махнет платком: пусть идет она...

 

* * *

 

скоро пятнадцать лет не даю тебе приближаться,

точней, отворачиваюсь, когда ты выходишь из тени,

как строка недосказанная абзаца,

зависая куполом над ступенью

перед собором, куда задираем головы

такие наивные, голые, неоперившиеся,

два еще, уже целующихся голубя, -

давай уже, наконец, забери еще

неостывшую за собой, к себе, на колени 

опустившуюся перед полыньей и могилой,

как перед мужчиной, которому лень и

неохота раздеться:

                                спи, милый.

 

* * *

 

моих друзей

                     еще не всех убили,

а то бы свету прибыло в могиле,

но их темницы озаряет свет

моих друзей, которых с нами нет.

 

* * *

 

                           Может молчащую меня жизнь стерпит.

                                                          М.Цветаева, зап.книжки.

 

глиной не залепить, как сказал товарищ.

он познал всю эту лишнюю говорильню,

винограда давильню,

                                    ног с отрываньем подметок

на бегу промозглом, и от пожарищ

зарыванье в пепел

                               и вынос урны:

нет ни писем подметных, ни обещаний,

а никак не согреться: и вы на судный

день такими проснетесь, уже с вещами.

 

* * *

 

сколько нас, как всегда, разделяет эпох, километров?

ты шекспир или дант, неизвестный солдат перед бездной,

среди мертвых к живым обернувшийся наизготовке?

 

не печалься, коня твоего на скаку застрелила

перед пропастью, чтоб он не мучился памятью лишней

и такой ностальгией, которая нам не под силу.

 

не давала осечки любовь моя, - и за женою

возвратилась твоей, и глаза нашим детям закрыла,

чтоб со мною ты был, и ресницы им не опалило

это чувство смертельно, посмертно, живее живого.

 

* * *

 

там, с чернильным клеймом на больничной рубашке,

по черничным губам проведенная наспех,

наша память усопшая

                                     у магазина продукты

набирает консервы, сдавая пустые бутылки.

 

а тЫ кто?

 

как тебя занесло сюда снегом приблудным, собачьим?

и не значит она ничего мне, та мачеха лютая,

что вослед нам орет песни пьяные так истошно,

будто воинов-братьев рожает.

 

* * *

 

             Но в Англии есть девушки прекрасней! - песенка,

                       записанная М.Цветаевой со слов М.Бальмонт.

 

                                  Для умудренных ценен каждый час".

                                                                     Данте, Чистилище.

 

может быть, успели б договорить,

за окошком лебедь живет сто лет,

не предаст: он тоже захочет пить, -

передаст дыхание на стекле,

перечеркнутое стрелой: разряд

опрокинул памятью набекрень, -

эта молния, милый, а в ней горят

не глаза мои стонущие, - а тень.

 

 

8 ноября:

 

* * *

 

когда женишь любимого или выпустишь в люди,

попрощаться с жизнью на перроне не успеваешь.

ветер давится свистом, и поезд на повороте

обтекает тебя и кренится.

 

* * *

 

что бы сам ты хотел услышать, от тишины

отвернувшись вполоборота? что мы равны,

как свеча и зеркало, на перекрестке дня

подбираешь тень истаявшую: меня.

ты держал меня за руку на протяженье лет,

не допил, и рюмка

                               на краешке

                                                  стола

упадет

           и вдребезги, напросвет

памяти - всё такая же, как была.

 

* * *

 

как я узнАю по почерку

твою запоздалую почту

в ненасытных, пустых глазницах экрана?

 

там для меня место прочерка,

а впрочем,

                  всё еще слишком рано,

 

и ты занят по нарастающей

там, где я с улыбкой истаявшей

возвращаюсь из ресторана

с заплетающимися ногами и песней.

 

* * *

 

на дорожку еще наораться, надравшись до скрипа

тележных колес, увозящих всех наших раненых, -

да и мертвых, отсюда не видно, как их штабелями

против ветра сбросят и вычеркнут.

 

в покрасневших глазах солдата застыло слово,

безответно размером с будущее, с былинку, -

вот в него я снова вслушиваюсь: а был ли

этот ужас наперерез нам.

 

* * *

 

наискосок струится небо.

наперерез несутся ветки

и хлещут мокрою щекой.

наперекор стоит вершина

и подпирается рукой

твоей: поди, не отлучиться,

пока в луче засеребрится

сухое слово за строкой.

 

* * *

 

не спала с африканкой, не была трансвеститом,

но летала в космос чего же, скажи мне, проще,

заблудиться по памяти и по березовой роще

вверх карабкаться, -

                                   я не туда,

                                                   ну прости ты,

снова ткнулась, и слово не подобрать,

                                                                 теченьем

отнесло его вспять, оно отдает свеченьем

отгорающих глаз,

                              и гарью оно отдается,

словно женщина пленная, когда небо качнется

и опять поплывет за ресницами, за рекою

под твоей дрожащей рукою.

 

* * *

 

господи! где-то сын мой теперь,

на каком берегу ни гу-гу?

в дверь какую он тычется

и промахивается, как птица,

а я руку подать не могу, и на бегу

только слёзы глотаю, когда он мне снится

наконец,

               и под занавес

выходит на сцену дублер,

перетряхивает распашонки: они малы.

это снег нас занес

                              с тех пор

и вот до сих пор, -

вам по шею будет

                              не слышно

                                                  из-под пилы.

 

* * *

 

хорошо бы забыться, пойти по рукам,

по губам и коленям,

для начала бы научиться кругам

ада

      следовать и тЕла

                                  веленьям, -

 

что ли выпить, не поперхнувшись,

вашего ацетона, шампуня,

и любить эти мертвые души,

нанизанные по рукоятку шампура

 

на вашем барбекью, -

                                     отплевываться

потом будет как долго?

тогда уже не придется снова всё

повторять,

                  спасибо вам,

                                         доктор.

 

* * *

 

если ты войдешь, то увидишь на спинке кресла

чулки и запонки, рассыпанные по паркету,

как семечки в клубе, у общественного туалета,

не скажешь уборной. но если приедешь, если

никогда сменяется детским таким удивленьем -

чего не бывает, и женщина, к тебе приставленная,

по чужим спальням в кровь стирает колени, -

для того б только - к тебе не приставала она,

не отвлекала от подвигов и свершений,

под ногами не путалась, дура сякая, кошка.

да все ж не подохла, перекручивая шею

в сторону света из твоего окошка,

где движешься ты мишенью.

 

 

 

9 ноября:

 

* * *

 

буду учиться: кАк так жить без тебя.

не представлять, как завтракаешь, с края света

ложку роняя: не приду я на звон, и эта

строчка к тебе не дотянется; а чужое

время идет быстрее, в рукав ежовый

забивая культю, и, отрезанная на память,

так ноет к дождю и шевелит пальцами, знамя

над тобой расправляя,

                                      любовь моя.

 

* * *

 

первые капли слёз и дождя неслышнЫ.

набухает память, бьет по грунту сухому

по одному, как мы уходили в сны

друг друга и,

                      не простившись, из дому.

 

ударяет нечетко, так снимок чужих времен

неразличим, куда отчетливей в памяти

то звуки гОлоса (вскидываешься: он?!),

и, как всегда, вы опять между нами встрянете

 

и заслоните солнце, тень от него,

потому что уже

                          надвигается туча

и срывается жестью порыв над невой,

а точнее, над летой, и пальцы вцепляются в кручу

 

и карабкаешься наверх, сдирая траву,

оползая назад, -

                           то на звуки гОлоса,

измененного вечностью, то отряхиваясь наяву,

как собака,

                   щелчок получившая по носу.

 

* * *

 

давай-ка прорежем линию жизни

                                                         иголочкой

хвойной, забившейся между плинтусом и паркетом,

там, где мышь доставала носом книжную полочку,

пыль сдувая в луче

                                солнца,

                                             и где нас нету.

 

давай прорядим, ты еще подержи меня за руку.

как там слышно тебе, где ватой заложены уши

под толщей воды? заворачиваешь ты за угол

в сторону булочной, да ты меня и не слушал,

 

а я столько хотела... да что же сказать, простившись?

мы уходим из жизни в жизнь, а следы залижет

ветер с залива, - там уже новая живность

и поросль в песке, где не зажил ты и не выжил.

 

* * *

 

атрофия, амнезия, анестезия,

чтобы корень засох, не выдержав удобрений,

чтобы спирт показался пресным и сладковатым,

чтобы холодно было в пламени синем.

 

для того я пишу, не зачеркивая на экране,

для того я не сплю, чтоб забыться не удавалось,

потому что ты там поджидаешь меня и смеешься, -

хорошо так, легко, надо мной потешаешься, а

                                                                               не

приближаешься.

 

* * *

 

иногда я подумываю... да что там, раздумывать некогда, -

задыхаешься, повисая в петле ненамыленной, -

соскочить, пересечь ненадежное это небо,

наконец оказаться в тени твоей там, где были мы

или нЕ были, - на повороте перехватила бы,

по следам я, ищейка, тебя, занесенного снегом.

 

но и въехать туда не дадут, а не то что бы в прошлое,

поменяют мои указатели наизготовку.

это дерево там не стояло, и ты, мой хороший,

только зря обнадежил меня, да и сбил меня с толку.  

 

* * *

 

сумма четырех углов треугольника -

это самое то, что подходит к нам, переспрашивает

на протяжении жизни раба своего, невольника

и любовника вашего.

 

не довольно ему изголяться и сниться?

посмотрел, как меня корежит, и убирайся

восвояси, - а он прикрывает ресницы

умирающей и произносит: не вся еще

 

изошла на покой, и, рукой затворяя двери,

будто рваную рану души моей наизнанку,

на глазок он прикинет к себе меня и примерит, -

как, закидывая крючок, поменяют приманку.

 

 

10 ноября:

 

* * *

 

как себя заземлить и диафрагментировать?

я с природой слилась настолько, что отражаю

не облакА в волне, а под водою

свет солнца сквозь тучу и толщу,

где нас полощет

звездою.

 

у высокой воды

следы твои напросвет -

и ведь нет

ни тебя, ни меня,

и ни белого дня

там нет.

 

* * *         (круговорот в природе).

 

если

от пестель-стрит свернуть на авеню нью-йорка,

задевая близнецов и спотыкаясь о тени

былые по теме, как по морде, получая, в подкорке

вращая: зачем же такие вы злые,

эти взрослые? и, упираясь в башмак

неитальянский, нечищенный,

не наглядеться на родину никак,

потому что чем тише мы

произносим память,

тем громче падать в стук

пульса: стекло часов лопается, не выдерживая,

и, затыкая уши на комариный звук, -

ищите женщину.

 

* * * 

 

что ты сам хочешь услышать,

кроме тишины?

так деревья и цветы дышат

на берегу луны.

 

после можно обнять лишь тень

человека

               за прошлый день.

 

ты хочешь слышать,

                                   какой ты мудрый и сильный -

ну так спроси меня?..

 

* * *

 

провожу мальчишек на фронт,

вьюга словом заткнет мне рот,

честным словом повяжет нас,

ничего мне взамен не даст.

 

безадресно, в бюро пропусков

обратиться, что был таков,

по чернилам водить рукой

подписаться на вечный покой,

 

на последние новости, в час

последний, на снежный наст

уповая, - и не забыть

за собою гвозди забить.

 

* * *

 

поездА тасуя по памяти,

на стекле рисуя по прихоти, -

в никуда меня забери хоть ты,

я ж тебе плохого не делала.

 

оттого-то, милый, не чокаясь

поднимем бокал и поставим, -

за все наши тени, к черту,

а смерть - такая простая.

 

* * *        М.Трепашкину.

 

да и плюнешь через плечо попадешь обязательно

в ангела, тень или смерть,

зашибешь ненароком.

 

выйдет боком такая звезда,

что не сметь и хотеть,

вечеряя с пророком

 

в нашем отечестве,

где сначала казнят, а возносят -

когда на допросе

 

не заученным отвечаешь уроком,

вовсе

не успевая по срокам:

 

- иди восвояси.

 

* * *    Султану А.

 

захлопну поле за собой, приткну

осиной срубленной по не могу,

так закрывают книгу, не читая,

когда взлетает под ван гогом стая

чернил, -

               а ты черкни мне письмецо, -

как дождь и счастье, выпадет в лицо.

 

* * *

 

а что делать, скажи, с твоим голосом,

и когда наконец он забудется?

почему по ночам за мной гонится,

и куда за собою зову тебя?

 

завлекаю тебя мишурой

то игрой виртуальной, то лентою,

побеждай, принуждай, маршируй,

я тебя замыкаю последнею,

 

пыль уляжется солнце блеснет

на прицеле нагретом, двоящемся.

разве я на дороге лесной

заблужусь без тебя, настоящая?

 

Следующая подборка