Поэтический дневник. Файл постоянно пополняется (часть тринадцатая)

 

Предыдущая подборка

 

28 мая:

 

* * *

 

слава богу, мне не быть народной, -

неродной умру там, где воскресну.

 

я наощупь знаю этот ад

африканский глубины подводной,

полоснувший по гортани песню

в безвоздушном блеяньи цикад

и цикория прозрачной стружки

в мираже расколотом из кружки,

где глаза на донышке стоят.

 

азиатский круг и мне послушен,

бьет сосед по темечку, отдушин

в доме нет и дома, и семьи,

крыши нет и неба в сетке ливня:

дождевых червей твоих противней,

расползаются следы твои

вдоль отечества, вбирая влагу

слёз по колею, туда ни шагу.

 

по колено я в земле стою,

скована пустым соблазном жизни,

льдом сухим, клубящимся к отчизне, -

собираю камни на краю.

запущу окатышем. кругами

разойдется слово под ногами:

 

мне чужое счастье грызть вприкуску -

времени поди не достает.

вересковый мед мой испарился,

пусто место не бывает. выси

наступает на ноги черед.

 

вновь зазеленеет антарктида,

приберет меня господь для вида,

буду щебетать ему с ветвей,

как живется милым за решеткой

да поется опаленной глоткой

несуразной родины моей.

 

* * *              #

 

                     Свете Бахминой.

 

как святится имя твое?

непорочное, неручное.

под невзрачной стеной барака,

где обглоданная собака

тенью мечется заводною,

и звезде обломали лучи

по кровавые кирпичи.

говори со мной, не молчи!

 

колыбельную спой мальчишкам

запекшимися губами,

а не можешь произнести

отвернись, это сон, это вышка,

приговор исполняем сами, -

последнее нам прости.

 

мы уйдем в золотые клетки

навсегда, растворившись в пыль,

для овчарки твоей объедки,

для просторов твоих ковыль.

 

а тебе - освещать дорогу

нашим скученным детям и богу.

 

* * *

 

сыпется клюква по марле наклонно,

цепляя дурман-траву.

я

 на стиральной доске полола

то, чем и днесь живу.

нитки грибные трухой опали

в пламя моей печи,

выросли дети, мной не стали, -

господи, разучи

и отмоли по складам - по крошке

не забудь воробьям,

что топорщатся по дорожке

вдоль подкошенного жнивья.

 

* * *

 

тошнит, под ложечкой блестит коловорот,

перезамахиваясь невпопад.

кольнет и не отпустит. я сквозь сон

почувствую объятья ледяные.

лазурь и бирюза, оттенки за,

пройду по стенке - нет, не нахожу

и под ногАми почвы, в унисон

гудит унынье.

подбитой птице хлеба накрошить.

простят, кто памятью отягощен

и обо мне, и.о. родных да провожатых.

не освещен лишь этот день дожить

хотя б его до полукруглой даты.

 

* * *

 

как я устала возрождаться, устояла

так -

        рог развился по спирали,

а бусы мы по нотам набирали,

захватывая облака

одним глотком: 

соборность ты и я,

читатель, это мы с тобой играли,

а эхо вынесло через края.

 

* * *

 

рельсы сужаются и, наползая,

вытекают назад.

сад отряхнется и повернется

лицевой стороной.

всё повторится, брат запоздалый,

увеличенное стократ,

но не проснется то отраженье,

что следовало за мной.

тень ты поймаешь и намотаешь,

как дорогу, на ус,

но я не вернусь потому, что хватило

мне этой жизни впрок.

 

* * *

                          Коле.

 

тебя, родного человека,

не унесла река забвенья.

в снегу обломанная ветка

на мандаринной шкурке. с нею

мы праздновали новый год,

со счету сбившись на восход.

 

на восхитительные пальцы

садились лакомые птицы,

в воде крошилось отраженье,

эпоха глупою слыла,

а мы детьми, мы постояльцы,

и нам туда не возвратиться,

страницы сдуло со стола

и стерло новым поколеньем,

как раковину, добела.

 

послушай, музыка осталась.

губами мертвыми хваталось

и ей по бритвенным краям,

где мы стояли возле церкви,

где купола без нас не меркли, -

так помолчим же - ты и я.

 

* * *

 

коловорот вонзит в колодезь

замерзший

                  замершая повесть

о нерастраченной любви вприглядку.

 

что мне сказать тебе, мой витязь;

моя принцесса что ж ты плачешь?

поправлю прядку.

 

на боль подую, вылью слезы,

завяжем бантик.

одной отставленной березы

для жизни хватит.

одной мелодии пустынной

наизготовку,

чтоб заходила смерти с тыла,

вот так, неловко.

 

из-под руки добрыня глянет

глициний глицерин!

а кто меня помянет

словами убери,

возьми в карман, как веточку,

закладкою страниц:

я буду молча, вечно

листать из-под ресниц.

 

6 июня:

 

* * *

 

                       Но я лежал как снег на пустыре,
                       спал.  Арье Ротман.

 

безвоздушное пространство нас еще держит. плотность

речи # нет, концентрация вЕтра, ветка сирени

блеклой и отходящей, - голову вскинув, соткан

куст из меня и дождя, звука, заката, тени.

так и по мне ходили, башмаки вытирали, счастье

ели трехперстьем, брызгали фосфором эти пчелки

безработные, мы не будем с тобой о чести,

о судьбе истончившейся, как сетчатый лист, нечеткой.

вОт я, убийца по любви и призренью,

вОт ты, захватанный, пытанный всей душой

беатриче, лаурой, птичьему пенью

судорожному обученный: не дыша, пой

ветру портрет, хотя бы узкую рамку

между собакой и волком, юностью и уходом

к свету из мрака, в ночь от солнца, где зелень робко

крылья стрижет под скрежет, и зарастает тропка.

 

                                                                                   *(знаки верны).

 

* * *

 

ничего, зарастает ранка

                                        и тропа на лужайке,

куда поезжай-ка летом, где мятая земляника

задохнется, и где ты мокрым лицом приникла

к человеку, которого нет и которому жарко

в звоне оводов спать, а проснуться никак не может, -

имя его кричит, словно птенца кромсает

ртом, сведенным любовью, недосказанностью, по коже

против шерстки стучит наше общее сердце, косая

солнца сажень от сосны до тени на этом свете,

где я за него в ответе.

 

* * *

 

там, где лифт со мной разговаривал мелкой дрожью,

где трамваи звенели, как ложка в стакане чая,

как хрусталь осыпался с люстры давно погасшей,

чего я не замечаю

в объятьях твоих, но все же

нужно задернуть, можно

ниже и дальше, кожа

стерпит, а душу выпьют

до донышка: что там выше?

ходят по крыше голуби,

топают и целуются,

давай их прогоним: горло

перехватило, милый,

над могилой твоей, где куцо

и криво выцвело имя

под пальцами не моими.

 

* * *

 

сеточка отжившего листа.

паутина лет моих и зим.

небо раскроили самолеты.

по воде круги и ты чиста,

и при жизни тающей бесплотна.

 

камень бросят вверх он запоет

птицей заповедь: забыли запереть,

на ладони истончилась песня.

 

бестелесна - не воскресни, смерть,

мне хватило уходить последней.

 

пощади же паука и муху,

ищущую тень его по слуху.

 

* * *

                       А.Соломонику.

 

взаимоотношения мухи и паука.

и я в музыкальном расчлененье, как в рамке,

заперта изнутри наверняка,

мне сыро-тепло во мраке, -

не перетереть стеклянную сеть,

не отразиться, но, запотев,

я еще продолжаю хотеть

и повторять свой кромешный припев

длинными очередями долин,

короткими паузами бездыханья,

куда не вписывается гортанный клин

полетом, летом, стихами.

 

 

7 июня:

 

* * *

 

лицо к лицу, а морда к морде,

по паспорту и по погоде

и узнаЮт, и бьют наотмашь

как, заполошна,

 

ты изойдешь прицельной памятью,

когда уж некуда ни пятиться,

ни избежать людских соблазнов

несообразно.

 

* * *

 

эх, лошадь с зашоренными глазами, многодумна и малокровна,

доживу ли до жесткой обложки?

дожую ли еще немножко

остается овса и стойла,

где, запойна,

подпеваю я узенькой вечности?

верно, все восвояси ускачут,

чтобы мне ничего не значит.

 

а вожак-то ступает под музыку.

 

* * *

 

приторная цапля, как собачка,

подпрыгивает за подачкой

до уровня этажа.

и едва ли с ножа не берет

дичь в пластмассовый рот,

и смеется до куража,

на вираже оступаясь

в свое отражение в луже.

- к тому же и холодно, пусто.

 

* * *

 

я выстраиваю стену, по которой буду карабкаться,

от лесенки отлетев.

 

у меня и припев заготовлен,

но он рассыпется в прах.

 

впрочем, и вам пора в конце

пути синицу в руках

выпустить: бестелесны,

мы остаемся в веках

 

уже и без песни, - тесно

там от звезд, в облаках.

 

* * *   

                            (к семидесятым).

 

проходит смерть, как дождик и зима,

как человек, переболев собой,

а кофе пахнет мокрой тряпкой,

и небо держит мертвой хваткой,

и не сойти с небес

                                с ума

под стук

               календаря перекидного,

где сталь отлистывает снова

тебя навеки в закрома.
 

Следующая подборка