Поэтический дневник. Файл постоянно пополняется (часть двенадцатая)

 

Предыдущая подборка

 

 

11 мая:

 

* * *

 

растянут май, как раскидайчик,

и на резинке пляшет солнце.

к тебе бывает разве дальше?

из поцелуев воздух соткан -

чужих, от речки кораблями

дохнёт застойно и туманно

там, где и мы в себя влюбляли

на глубине стремнины рваной.

 

* * *

 

амальгама искривится,

брызнет с неба в воду птица

разлинованным крылом.

 

это мертвая петля,

отражаясь и пыля,

корабли влачит на слом.

 

пересчитывает нас,

был же профиль, и анфас

на затертом снимке

 

но вода смягчает звук

и глотает боль, мой друг,

из горлА, в обнимку.

 

* * *

 

старик - точнее, дед - глядит в колодец,

подгнивший сруб его колотит,

дед вышел весь, а в вышине

парИт на солнышке его артрит,

в осколке отражая звон эпохи,

неслышный мне: я подбираю крохи,

ткань прорастает, птица говорит.

 

* * *            #

 

не носи мне передач,

дай быстрее околеть,

навсегда переиначь

эту маленькую смерть,

зачеркни наискосок

червоточиной висок,

чтобы в косточку от пули

на поляне дудки дули,

расплетали по венку,

что еще там на веку.

 

* * *

 

малыш глядит, как старикан играет

на коврике лошадку отбирает

и куличи неправильно печет.

ему почет, наперечет мгновений,

кровь не течет, сквозит от дуновений,

и за чертой его встречает черт.

малыш не плачет: вот моя лопатка.

возьми конфету (старику не сладко).

отдай машинку (на манишке жук

сидит и сторожит, его повадка

понятна, друг: он ждет из первых рук).

 

* * *

 

вышел зайчик погулять

это хармс ушел за хлебом,

опускается в тетрадь

разлинованное небо,

 

небылица налегке

не пылится за решеткой,

шатко-валко вдалеке

только облако из шелка,

 

да чижи еще галдят -

недопойманы, сидят.

недопоняты поэтом,

понятых из рук едят.

 

 

16 мая:

 

* * *

              (роза в день похорон).

 

без чешуи как стерлядь, а не б-ь,

я улыбаюсь юностью с портрета.

ведь я могу еще в себя влюблять

покойников, того бежавших света

и соскользнувших с этого, - того,

так я тянусь до следа твоего.

 

а речка пахнет керосином, речь

голубизной клубится: с кем, россия?

тебя просили ближних не беречь

и не перечить им - которым в силе.

поголосили на погосте, брось

монетку: возвращаемся по метке

из-подо льда, прозрачные насквозь,

по русской зачарованной рулетке.

 

авось пересечемся мы всердцах,

раз нам при жизни не дали. мы снами

напоены, где с нами бог в сенцах

пугливо крестится на знамя: амен.

прокурен бог не ладаном, не в лад

с собой; ему послушен крематорий,

который очищает всех подряд

от недоплаканных в пути историй,

 

от этот список кораблей река

луной дробит и звездами в осколках,

и сколько было их наверняка

бутылка не вернет на брег с восходом

иных таких, копирующих нас,

ничком ложащихся в тень от березы.

- пока тверезы, в профиль и анфас

напечатлей в поту кровавой розы.

 

* * *

 

сначала я лопату заточу

о край скалы, очищу от травы

налипшей.

                  и, ползущий по лучу,

червяк хвостом достанет головы

и пополам назад отпрянет, швы

рванув, - стряхну и вечность получу

в обмен.

               а можно рыбки золотой

отведать между ирисов и лилий,

в реке дрожащих: мы ее полили,

сухую воду по погоде той

позапрошедших лет, мои ладони

перечертивших так, что не догонит

по лабиринту пес, на водопой

спешащий.

                   от него плеснет по жабры

и на три буквы, три желанья, жаль ей.

 

так загадаю, падши, по звезде:

она меня преследует везде.

но до захода мне перепахать

все это поле в выцветшей крапиве,

роняющей сережки на кровать

уже чужую, и чешуйки в пиве

от воблы вот бы дольше разминать,

да от купавы ветреной в разливе -

и этот луг.

                  по локоть засучив

рукав, роняю лебедя направо,

а мне - налево.

                       и мотив звучит

в виске, нагретом черенком, и травы

меня склоняют в свой черед, и дерн

я, с четырех сторон взрезая землю,

тяну за волосы под скрип ворон,

и сквозь глаза мои восходит зелень.

 

* * *

 

четыре речки льются под окном

стоячая, лежачая, живая,

а по одной я вовсе уезжаю,

и по другой мне мало за столом,

и под стеклом душа моя горит,

и сам с собою ветер говорит

о том, что пьют не чокаясь, и не с кем.

 

такая речка не гниет с хвоста

но с головы, заканчиваясь невским

проспектом, где по нашей стороне

опасно, и по гоголевской тесно, -

я не смотрю туда, но мне известно

всё про нее, чья совесть нечиста,

и где на санках пращуры везут

друг друга, а в реке стоит мазут

и трупы в ряд колышутся, глаза

от корюшки прикрыв на образа.

 

но я другою речкою залью

прямую речь, она по скалам скачет

и ржавой кровью все переиначит,

осиной прорастая в жизнь мою,

перебивая срубленным стволом

посередине, - тише за столом!

сама себе откупорю бутылку

смотаю речку, как веревку, в ссылку,

и завяжу по памяти узлом.

 

пусть будет третья, раз ее нельзя

теперь ни выпить, ни поджечь, но в мае

я эту бездну пеной обнимаю -

тАк окунаюсь, на себе везя

ее стремнину, заворот судьбы,

когда она цепляла за столбы

окоченевшее от боли тело

но я молчу, прости, я не хотела

всю эту муть со дна, - от той реки

мы оба, милый друг мой, далеки

по обе стороны земли и неба,

куда мы вытекали вслед за нею.

 

а вот и рейн шампанским от винта

дорожке лунной путь перебегает,

меня перебивая: я не та,

что ты зубрил, твоя перекидная

без масти карта, взмылена петля,

из-под прицела выбита земля

 

но я-то вижу отраженье в пятой

реке, где не дают мне обернуться,

и уши заложило сладкой ватой,

как в детстве, - наконец-то не проснуться,

и лета не водой омоет, - датой.

 

* * *

 

сочится солнце, зеленеет муть,

и сквозь ресницы пробегают сосны.

вагон спешит обратно выйдет мать.

а нет, не выйдет, нет билетов, поздно

встречать и плакать. на могилку сын

не завернет я не пущу, не нужно,

мы все там будем, ты подумай сам

и успокойся, как китаец. важно

другое, вне пространства и времен

придуманных, ты вычисли по звездам

вот это слово, и зачем ты дан

ему, и для сестры не будешь взрослым,

как я ребенком, и на чьем веку

мы встретимся, успев ли на бегу

цветок заметить и полуулыбку,

приняв друг друга за свою ошибку.

 

 

17 мая:

 

* * *

 

усталый взгляд собаки

                                       прохожей и беглой -

ею в кегли играли, голы забивали и сваи.

что свои, что чужие манили и с песней победной

убивали от нечего делать. и, полуживая,

эта бледная немочь скреблась,

                                                    фонтанируя рынком блошиным.

но вся наша грязь неизмерима аршином,

проглоченным мной по дороге из дома домой

и костью застрявшим, отхваченным в драке

                                                                           у этой сАмой собаки

мною самОй.

жизнь зажевала сосновой смолой

                                                         и гудроном из бочки, гудящей

от жара толпЫ.

организм литой, многорукий и малоствольный,

себя не щадящий,

оставляющий площадь, стопы

направляющий в сердце прицельно

но это не больно:

только ценные вещи, ботинки мальчишечьи, женские сумочки

на асфальте валяются, и над городом сумрачно

солнце восходит по смирно и вольно.

 

* * *          #

 

                     С.Бахминой

 

1.

русская женщина - показывая зубы,

выбитые цингой пересыльной,

смеется, в ладошке подсчитывая

отведенные годы в кювете.

ни амнистии ее не касаются,

ни сУдьбы

детей, без нее взрослеющих:

мы не в ответе

за наше будущее необщее

всклокоченное.

и чего только хочет она?!

 

2.

он здоровый мужик,

а потому и привык

из-под руки, заслонившись от солнца, присматривать богатырски,

как его милых выламывают кресты да бутырки,

 

а над спасской башней пронзительно зависает звезда,

но не ходят туда поезда, и не докричаться

что ж вы, братцы,

                               и есть ли живые,

                                                            и вы ли и я

не завыли б от боли ея!

 

3.

горбатый ворон

промелькнет иногда

или в клеточку облако,

но заволокло слезами глаза

                                               от хохота.

 

дай посижу еще около,

раз ты ни против, ни за.

 

подую на лоб горячечный

посюсторонней весной:

это ночь. а значит, они

спать уложены мной.

 

молоко закипает, манка

это просто такая обманка.

 

я рисую по памяти, мамка,

облик твой неземной.

 

 

19 мая:

 

* * *                 #

 

пуля вернется ко мне, где бы я ни была.

тень потревожу иду в направлении кожи.

боже, помилуй меня напоследок: со зла

не убивала, царапаясь по бездорожью

и оскользаясь в крови зачумленных твоих, -

снилось: я освежевала живого козленка

ради ребенка чужого, - да где же чужих

ты мне показывал? - вот и опять похоронка.

 

как там пытают, и пыль с-под копыт от подков,

счастье прожектором схвачено, вбито в глазницы.

да не приснится тебе, боже праведный, кров,

данный твоей, лучезарно каравшей, десницей!

мне сумасшедший опять помахал, как своей,

что-то он чует родное. а вот и дворняга,

лапу задрав, окропила меня, поскорей

засобиравшись подальше: а ближе ни шагу.

 

 

20 мая:

 

* * *

 

в словесной оптике струится амальгама,

спиралью скручен черный край ручной:

                                                                    пустышка.

не жизнь слагаем:

                              там, где точка вышка.

поймаю воздух в кулаке -

                                            зажата вечность.

в реке дробится свет, - в руке

                                                  тебя увижу.

убереги хоть в будущем от встреч нас!

но дальше, выше.

 

* * *                #

 

                                С-Э. Ибрагимову.

 

коран, сура, аят. стоят из подземелья

без имени и глаз, расклеванных свинцом,

все кто мне не был дан по щучьему веленью,

все те, кто смертно стал мне братом и отцом.

урус-мартан в росе, сияющей кроваво,

окостенел в шали цветочный камуфляж.

опять придешь в себя, когда пойдешь направо,

пока налево дым и чад вступают в раж.

и чудится, что склон личинками осыпан -

пасущихся овец не досчитать, как звезд,

и дети дребезжат, и мать окликнет сына,

пока еще не встал, пылая в полный рост.

и хлеб в печи хрустит, и отдаленным громом

ворочается холм могильный под щекой,

и ты, моя земля, не отошла другому,

и дал мукхла к реке придешь на водопой.

мы жизнь переросли, она стоит в сторонке,

зима ей холодна - закутай в облаках,

как горы и снега, - но пощади ребенка

последнего, что смерть качает на руках.

 

* - бог даст (чечен.)

  

* * *

 

в горсть выплюнув гвозди, старик

скосился: направо пойдешь -

налево прибудешь, под нож,

где тонет в молчании крик.

 

услышишь ли детство? по ком

звонит? недостроен приход.

ну вот. - сотрет кулаком

карту столешни, код.

 

а солнце застынет, луч

блеснет острием, по шляпку

вобьет меня в тень: могуч

был полдень осени шаткой.

 

* * *

 

                  А.Барсукову.

 

как ты, жив ли, милый друг,

не продрог без шевелюры,

без велюра, без дорог?

бездне мелко для аллюра,

шевелю я память вспять.

только, воя и воюя,

бог забвенья клонит спать 

и клонирует виденья:

в итальянской пене нимфа

пьет шампанское из моря,

да по-русски, да у них-то

слов не хватит на заборе

рассказать об этой жизни

неприкаянной, свершенной, -

на березку солнцем брызнет

от собачки освеженной.

 

 

23 мая:

 

* * *           (общий банный день).

 

о, да это так же о, нет, как белое черное,

но воронка речная меня полготит быстрей,

чем песчаное время на стенке, мое дозорное

и близорукое, в сауне меж якорей

провисающее напыщенной плотью бурлящей

и бредущей сюда от одиночеств и вин

неосознанных, как на убой, на заклание, чаще,

неостановимей клокочет из горловин

пузырями джакузи и хлоркой, разбавленной в ванне,

туда, куда вряд ли успеем приблизиться с вами

но прыгает слог. ему с размаху вольней.

туда, куда он так хотел на коленях - с ней

в ментол, эвкалипт, по крапиве ручной босиком,

в мать-и-мачеху носом разбитым, под лед к ершам,

раздавить малыша, поллитровку, и ни о ком

не жалея и плача чертова жизнь хороша,

да не по мне, не помню такую, нет,

не со мной пробежала, юродствуя следом в след.

 

я сквозь сетчатый лист, орел или решку, прут

арматурный, вонзающийся позвоночником в телеса,

осязаю ртуть небеса всеми фибрами прут

и мутью со дна вздымают меня, полоса

течения по ватер-линию, и взахлеб

что ни день, что ни ё..., но пальцем попавши в лоб,

а не в глаз, озираешь свои декорации: гля,

ан над головою точно, чужая земля.

 

сизый турок надрачивает окурок

в эрзац-вазу античную парового порока,

и еще какой-то придурок свою лауру

окунает в целебную смерть до срока.

а нерукотворное под потолком клубится,

удавиться тут негде, а удивиться поздно,

высохнут слезы от музыки сфер, венозной

мУки. останется все, что настойчиво гложет

нотой трясет, подергивает на нитках

перед рахманиновым распахни же, боже,

уведи меня нынче магнитом,

длинными очередями мелодий,

короткою вспышкой

воронка воротит и дышит,

и вбирает в себя утонувшего,

забывшего здесь отражение в зеркале,

да ведь мы недалече отъехали

от дома, - ну же,

забери!

 

пусто. некого.

 

 

* * *              #

 

я хожу на войну. ежедневно и буднично.

еженощно, по праздникам, не пригибаясь.

отрывает мне руки и ноги заученно,

многократно, за парня того и на зависть

этим, крайним, что в хате с пельменями глушат, -

и ушат их не будит, и взрыв маломощен.

и не будет им памяти в детях, и лучше

им и проще не станет, когда, от пощечин

цепенея, подставив по правой и левой,

наконец принимаю свой бой угорелый

и лицом отражаю пожарные блики

тех, которые в битве опять полегли бы -

если б только могли.

 

* * *

 

кровоточащие стихи. подушка

пульсирует и не дает забыться

тяжелым сном: то дерн под головой,

да и над ней колышутся былины,

не слыша самолетный вой,

курлык тягучий лебединый

отбиться. выспаться. живой.

 

 

24 мая:

 

* * *           (проза жизни).

 

это такая боль,

когда перестаешь ощущать

спазмы ее и звон,

перелитый в молчание.

 

раньше пытали меня

только днем, теперь уж и ночью.

слава богу, не крикнуть во сне,

и воронка затянет сильней.

 

а когда еще слышишь отчаянье

и думаешь, как помОчь мне -

то это еще не петля

струится вверх по спине.

 

* * *

 

как я хотела б выйти из себя!

пускай неподалеку, осмотреться,

не замечая юности и детства

ненужных, и о прошлом не вздыхая,

и не скорбя о мимолетном сне.

 

мне сверху видно, но пределы круга

очерчены, раскрошенные мелом -
но не раскованные. и зигзаг

раскрыл объятья внутрь, а не наружу.

 

я слышу душу. паутина дышит

самшитом кожи, персиком подбитым.

был птичий грипп настанет рыбий век.

 

переросла я эту жизнь, - отсюда

я тень твою тревожу из-под спуда -

и крылья бьются в рукаве.

 

* * *

 

все вернется в киевскую русь.

без меня. я не вернусь.

уберусь цветами полевыми

и забуду трепетное имя,

потеряю солнечную грусть.

 

запах очарованных черемух

воздуху ворованному тесно

пробуждаться, вечеряет

                                        дождь

и так стонет, что ему известно

то сегодня, что ты поздно ждешь.

 

проследи его в полете птицы

не с тобой случится, не со мной,

но, траву сминая, поклониться

ты еще успеешь, друг земной.

 

* * *

 

мое горе

              присоединяется к другим,

закрываю

                глаза погасшей птицы.

не расходятся

                       со словом

                                        на воде круги:

больше некуда им

                               излиться.

- в керамзит собачий,

                                    легкие катышки гравия,

ни тебе авиа,

                      ни под перестук вагонный.

а только я б эту стаю возглавила

в огненной тьме заоконной.

 

* * *

 

эти розы засохшие сверкали и переливались,

вальс комментируя и утрируя жесты

пожухлой невесты, счастливой тебе на зависть, -

но неуместно, не будем.

 

локоть отставим, а локон срежем на память

вечную, из флакона вспрыснем водою

живой, но люди замертво учатся падать

с опозданием, вниз головою.

 

спят осиные гнезда. им пробуждение снится

в серые будни, зуд

                                их щекочет и дразнит.

- не позовут нас туда, где нам клубком не свиться.

а ты сомневался разве?..

 

 

25 мая:

 

* * *

 

не было жизни вглядеться в лунные пятна.

птица-посредник обратно взошла, безвозвратно

утро утрачено. гложет меня неземное:

как вам со мною?

 

синим хвостом

                         помавает сорока,

вышла в расход

                           и на волю до срока.

 

в зеркало смотрит стоячее, не узнаёт

прежних постылых высот.

 

* * *

 

наш диалог -

                      перевод мысли на говор,

пересказ чувства с живого

                                             на это не суть.

водоворот уменьшает в разрезе,

                                                      но не захлебнуть

главное пеной. и разве

                                      ты не услышишь меня?

 

* * *

 

пятнающий меня придет на смену,

забросит сумку, снимет шляпу, скурит

под фильтр

                  и не просыпет пепел.

 

разуется, в цветы добавит воду,

в стихи огня, себе меня, погоду

и музыку под настроенье.

 

на построенье будет перекличка, -

и вот тогда захлопнется кавычка.

 

* * *

 

открути память вперед ли, назад, несущественно.

проститутки счастливые:

открыто делая то, что нам не дано,

тут подробней живут, чем в россии,

озвучивая кино, -

но и оно не всесильно.

 

толпа обтекает и дыбится

на ходу,

но я точно туда не иду, -

так что мы разминемся.

 

это вовсе не больно:

на полевых цветах

пыль возвращается в прах.

 

* * *           (шутка. де-юре).

 

грипп улетел. я перезаразила

и птиц. схватило холодом коленки.

не так уже далече до нетленки

зато от вас все мельче окуляр.

вот юбиляр, - вы за меня поздравьте,

поставьте ему что-нибудь на скатерти,

пусть окунется он в ликер и кляр.

наутро вспомнит, головой мотая

по новой срок, что я была такая

непредсказуемая, налегке

не поминай ни лихом и ни ликом,

а что была так вот ему улика,

зажатая строкою в кулаке.

 

* * *         (прозаизмы).

 

юла взлетит, и оторвется с пальцами

Земля сквозная с постояльцами.

сюда лежачих не берут.

им страшный суд необязателен, -

когда б вы слушали внимательно,

дурачась тут.

по голосу цвет кожи не понять,

рабочих пчел не усмирить заочно,

мы нашу будущую родину пятнать

по очереди будем строчно.

стихи не плотью пишутся, а духом

единым, абсолютным слухом,

пока трава синеет в желтом небе

и тенью снег отсвечивает с нею.

 

* * *

 

куда как лучше ярких красок

и глубже в тихих вОдах слово

неслышное, пастель, полутонА.

зачем мне жизнь была дана - не знаю,

небросок день, ночь олова, полова

отсеется, но в зернах не видна

суть музыки, эссенция строкИ.

- а всё ж мы пели вопреки,

не оборачиваясь на себя-любимых,

и мимо свет из-под руки.

 

* * *          (личное).

 

перед злобной старухой

с персиковой кожей щек

хочется помолчать,

как возле родных могил,

на ветерке оставляя

детские воспоминанья.

 

26 мая:

 

* * *

 

нет мужчины - берешь в мужья комара.

лучше мОшку, разросшуюся до размеров,

                                                                       но проникновенье

не существенно, если пора со двора

и нет веры в растекшееся мгновенье.

 

развалилась кухарка, и самозванцы в гламур

окунают глазурью подернутые телеса.

и лазурь, в небеса устремленную, пьет амур,

и копье одуванчика горько творит чудеса.

 

(но под пыткой не высказать правды,

разболтанной в хрупкой постели,

что мы рады бы встретить Завтра

тайной исповеди и в теле).

 

* * *                       Е.Минину.

 

стихи меня пишут. кормят с легкой руки,

вопреки материи музыки третий глаз

приоткроет ресницы и водопадом фраз

в листопад швыряет, и по воде круги

не расходятся с делом. (время потехе час

в этом теле, уже онемелом, но не для вас).

треугольник бермудский поглотит во плоти - а душа

все еще не спешит, не дыша.

 

* * *

 

не набивайтесь мне в друзья.

вы у постели не стояли,

пока еще дышала я

и выла, слышима едва ли.

луна восходит по прямой -

домой над волком и собакой, -

и я, задернутая тьмой,

светила, чтоб никто не плакал.

глотая вкусные слова

за неимением общенья,

я, щебетанием жива,

не заслужила всепрощенья.

и, стороною обходя,

не проникая черным ходом,

со мной прощалась загодя

дорОга жизни гОрода.

благословляла родина

на пытки, на забвение,

а мне казалось вроде на

мое благословение

сквозной Земле израненной,

затерянной в пути,

где, млечной, мне заранее

заказано идти.

 

Следующая подборка