Поэтический дневник. Файл постоянно пополняется (часть десятая).

 

 

Предыдущая подборка

 

 

30 марта:

 

* * *

 

бессонная ночь оставляет меня во вчера -

но мне уже в завтра спешить и вернуться пора.

бездомная тень подберет и укроет меня

ей ровно тепло и светло, где ни тьмы и ни дня.

и я напоследок вбираю: как пахнет листва!

так едко и плотно, до обморока и затменья.

в кромешной тиши только ветка хрустит, и слова

на вкус, осыпаясь, еще поминают забвенье.

 

* * *

 

во мне застыли реки и поля,

под снегом разоренная земля,

а в жар бросало - перед остываньем.

 

не сбив дыханья, не напишешь птиц,

слетающих с простуженных страниц;

не задержав руки, не бросишь камень

 

из-под ресниц, стекающих весной,

где с битой скачет девочка за мной,

по клеткам меловым, и босоножку

 

рисует ангел мой, облокотясь

на облако изменчивое, - грязь

он кисточкой снимает понемножку.

 

* * *

 

когда страницы выжатый лимон

скукожится и превратится в пламя

и пепел, то исполнится закон

и час: меня возьмут, и между нами

все кончится, - проляжет светел путь,

я не нужна, и время протянуть,

как руку другу - и врагу, как знамя,

останется

                в портретной раме.

 

* * *

 

когда второй план

больше не возвращается в первый

и зависает подстрелянной птицей и песней

так высоко над Землей, что ее и не слышно.

когда облакА

переливаются в море

забвенья - такого, что пересилит и память

самую острую, - тут-то уже мне и время

выходить на просторы одной.

 

* * *

 

не останавливаться. - так и уходить

в движеньи,

                     напрягая нить

невозвращенья

                          на круги своя,

и в ту же воду,

                         где струя под солнцем

переливается, и радуга дрожит,

и розовеют раненые сосны,

и вечный жид, голландец мой летучий,

играет, перепрыгивая тучи, -

наш сон многострадальный сторожит.

 

* * *        #

 

как тебе под ребра давит

арестантская больница?

что прибавил к вящей славе

из того, что здесь не снится?

что обходим стороною

не ужалит, не задушит, -

спим в пижаме,

встань стеною

за чужих, заткнувших уши,

чтоб нигде не догадаться,

что с тобою может статься.

тихо капает вода

ни туда и ни сюда,

и молчит страна огромная,

как и ты, одна, бездомная.

 

 

31 марта:

 

* * *

 

я лежала бы в хевроне золотом,

я б над мертвым морем серебрилась

всей душой, плескалась в облаках

у тебя в раскинутых руках.

 

я  бы в глину красную цветы

распускала, чтоб склонялся ты

у моей решетки дождевой

 

с талой, невской, призрачной водой.

 

* * *

 

где вода сольется с небом

проведи черту,

напои коня, и снегом

утоли мечту,

доберешься на закате

жизни круговой,

не сносив себя и платья, -

сникнув головой

в ту волну, что набежала

памятью из глаз,

в ту, что я в руках держала

за двоих за нас.

 

* * *

 

эротика весны -

это освобожденье от жизни,

это сны,

которые не свершатся,

это эхо -

ему еще вечность

                              стлаться

в державной слякоти

наших следов

                       вдоль отечества.

так стОит ли плакать и

сокрушаться о тЕх, кого

нет.

 

 

1 апреля:

 

* * *

 

пока пишу ты жив и я жива.

еще я помню если не слова,

то интонацию и сумеречный профиль,

и прядь волос, размытую от крови

и времени, ладонь не оттереть

от вечности, кольнувшей смерть.

 

из-подо льда задерживают звук

и свет любви твоей окаменевшей.

ведь даже солнце катится из рук,

не задевая легкокрылых женщин

на берегу торжественной реки,

всему живому вопреки.

 

* * *              #

 

в матросской тишине

живут мои друзья,

не знают обо мне

им видеться нельзя

 

ни с солнцем, ни с луной,

ни с мамой, ни с женой, -

и дождик заводной

обходит стороной.

 

не задевает их

ни суд, ни  перемат:

в кругу друзей моих

никто не виноват.

 

они в глаза глядят,

не дрогнув, десять лет

не много. отсидят,

но злей не станут, нет!

 

и, бледность отряхнув,

шагнут они в проем,

чтоб задержаться тут,

где были мы вдвоем.

 

на воле стобовой

порукой круговой -

ни мертвый, ни живой,

не выйдешь по кривой.

 

сойдет зима на нет,

растает мерзлота -

то дым от сигарет

струится изо рта,

 

и позади тюрьма,

где б не сойти с ума,

где б не забыть о них

оставшихся, двоих.

 

* * *                 #

 

мои друзья распяты на

запретах и растратах,

восходят наши имена

на траурных закатах.

 

не спи спокойно, прокурор,

ты в рупор

                  врал нам

                                 до сих пор, -

но и тебя окликнет сын,

потупясь виновато:

 

кого обрек ты из мужчин,

пока сжигали хату?

 

когда пытали мать и дочь,

и только ты

                    мог им помочь,

запроданный задешево?

 

и сам ответит: руки прочь

от нас, - всего хорошего!

 

...а что хорошего тебе?

ты в навороченной избе

от сребренников слеп

 

да одинок, пока твой сын

стоит в ряду среди Мужчин, -

возьми наш скорбный хлеб!

 

* * *

 

чистый лист и белый холст,

запах смеха и озона,

у овчарки жженый хвост

волочится по газону, -

 

нарисую захочу!

как по лунному лучу

пробираться к морю пьяным,

 

и подснежник на поляну

я подброшу, изловчу.

 

пусть еще взлетает птица, -

может быть, она расскажет

на земле и в небе саше,

что он может мне присниться,

 

и что я к нему спешу

вот скорее, штрих последний,

не сломать карандашу

то, чем жили мы намедни,

 

что пронзило, пронеслось,

остывало вкривь и вкось,

на полвека задержалось -

жалость, юность, нежность, злость.

 

- как при жизни повелось.

 

* * *

 

ты пишешь судьбами, безличен и жесток,

бросая в небо неземной росток.

на запад и восток перекрестясь,

закат мне и восход все та же грязь,

куда меня закинут, не спросясь.

 

* * *

 

глянуть в зеркало и не ведать, кого там узнАешь

в этой женщине одинокой змее подколодной

и волчице голодной, холодной, а я лишь

только облик хорошенький в кофточке модной

 

или лучше с бретельками и кружевами,

так пленявшими тем, что их не было вовсе

на горгоне, и янус двумя головами

так двулично потряхивал: вот она, осень

 

осыпается в наших широтах простудных,

запахни пальтецо на своем нареченном

первом встречном, в любви этой вечной подсудным,

обрученным точнее, тобой обреченным, -

 

помяни его, хлеб на стакане прозрачном

отражается в юности и первозданном

счастье вашем под небом скупым и барачным,

в блочном полнометражном без крыши и зданья.

 

будь он счастлив в своем одиночестве смертном,

под плитой гробовой и крапивой заросшей,

среди рощи березовой, там, где неверным

нету места, поскольку догнать будет проще

 

на развилке судьбы, спотыкаясь и пятясь,

на закат открестясь и на запад подавшись,

где в разбитое зеркало пялится пакость

или нечисть людская. не нужно, раздавишь.

 

3 апреля:

 

* * *

 

провезло друзей по земле, проволочило

по колючей проволоке, репью и по лаврам

мимо отчего дыма, велеречиво

растекающегося по древу и под гитару

разбудившего табор гортанно, - ораву

детства не врачевало, но оврачило.

 

зубоскаль теперь над мечтою залетной,

ускользающей радугой

                                       из-под коленки в зеленке,

из-под йодовой сетки тюремной

                                                      и музыки камерной, -

сердце каменно, но и оно с кулаками,

простучавши пульс кандалами и логосом

там, где нет ни дыханья, ни голоса.

 

вы, друзья мои, нараспашку душой выходившие, настежь

всем ветрам, по стежку вас скукожившим и сжимавшим

с автоматом в обнимку, с телом остывшим, -

                                                                             и накипь

с варенья малинового перед рассветом снимавшим

той же ложкой, что мама по медному тазу и пО лбу,

расцарапанному терновым венком, - ну да полно

поминать неживых, уходящих, невстреченных, потных

смертным холодом порно.

 

оборачиваюсь я на вас, как запомнила лИца

или маски, прикленные на скаку к кобылице,

к осторожной реке и острожному снегу в потемках,

по которым найдут и узнАют потомки в потоке

времени,

               в патоке той на тарелке с каемкой

золотой, - воровать уже можешь, как мы и подонки

общества

                   эти подранки, навеки подростки,

где макар не гонял, где меня не украли цыгане,

где, дразня,

                    развевается красное знамя

и мониста звенят, и басят позывные, и гимн

на вставанье под небом отныне играет другим.

 

* * *

 

пчела медиста, вспоены луга,

где не ступала в похоти нога,

и пар

         над пахотой восходит,

и лилии клубит водоворот,

и леший хороводит или черт

от полнолунья ржаво с рельсов сходит

и пару ищет

                        чет, нечёт

река назад к нему течет.

 

* * *

 

клубятся отраженья облаков.

кувшинки, ослепленные желтками,

и лютик едкий, на блокнот

склонивший утонувший камень

души моей потусторонней,

и раки в речке, грай вороний,

на свет идущие в тумане.

 

 

4 апреля:

 

* * *

 

петербургу быть пусту.

лед изломавши о гравий, огранкою схожий

с тем, чем кололи под сердце и делали взрослыми,

дустом в глаза и вытравливали как боже,

царя храни наравне с облаками и звездами,

сквозь пальцы текущими молоком материнским и медом

обетованным среди разрухи и голода

такого, что хлеба и зрелищ воротит морду,

пресыщенную костями и к строю годной

плотью, засунутой наспех в прореху кладбища

братского медсестру мою и товарища

за упокой среди ледяного пожарища.

 

вот еще, как свидетельство, отражение

ваше, на парапете гранитном вкраплено  

каплями солнца, доставшимися как жжение

памяти нашей потусторонней разграбленной:

эта решетка сливается с музыкой камерной,

как возмужание власти и уважение

к личности червяка дождевого, распятого

и под прожектором шедшего кровью и пятнами.

 

ты ли, мой дядя? мой дед? поколения скорбные

тех, кто не выдумал лучше, как честно и бережно

родину-мать, и как непротивление с мертвыми,

веришь ли, разделять под щекой с того берега

леты-невы, где и я подрезАла б свой дерн

острой лопатой, да деру дала: лучше дер.

 

но у меня есть осколок плиты и торца,

там, где пыльцою сфинксы спадают с лица,

и среди ночи я вскакиваю на коня

там, где проклятая память подводит меня

к пропасти и разверзается наше столетье,

чтоб вперед батьки по пеклу проехаться, дети.

 

что ж  вы не слушались, ноги опять промочили,

шею подставили, куклу забыли, дворнягу

в дом привели (нету дома!), хамили училе,

драную кошку лечили отравою, богу

отдали душу чужую (мою, понемногу). 

нет на вас спасу, но есть перекладина, след

нечеловеческой муки в том омуте света,

где не бывает зимы или лета, и лет,

нет, не бывает, и ведь призывают к ответу

за нашу глупость, грехи, но не знают стихи

то, чего нет, - дотянула! поют петухи. 

 

* * *

 

кладбищенская коммуналка,

тебя мне обменять не жалко

на равнозначное жилье,

но обвинять меня  не надо, -

в пределах сна и ленинграда

святится отчество твое.

и я, петровна да поповна,

уже беспамятна, бескровна,

твержу из вязких облаков,

что был таков тот город бледный,

на запад и на запах хлебный

струивший душу из оков.

 

* * *

 

штаб-лекарь чаадаеву внушает,

что сумасшедший он и сон вкушает,

и мальчики кровавые в глазах

предписывают

                         стыд и страх:

россия на телеге отъезжает

в его завязанных глазах.

 

полощет липа, сплющена дуга,

застряла в спицах пьяная нога,

по радуге добраться собираясь

и набираясь по рога.

а двигатель

                       не глупость, - зависть.

а вечность я, твоя слуга.

 

 

5 апреля:

 

* * *        (проходное).

 

утро. нету мне емель.

луч на потолке трепещет,

ирреально море блещет

аж за тридевять земель.

память, к счастью, изменяет,

и сосед в доску вгоняет

беспросветную тоску

встаньте с пятки на носку.

разговаривают: лифт,

чайник со свистком, будильник,

пес прохожий, холодильник,

сам с собой на полке свифт,

мол, тринадцатого в пятницу

ни вперед уже, ни пятиться.

встаньте, дети, в круг огня

помолитесь без меня.

 

* * *

 

так много память не удержит.

наобещает не утешит.

утишит боль: кленовый лист

и то твистует, золотист

и сетчат, - сквозь его решетку

хватает родина за глотку

и поддает пинком в окно

европы, где твое кино

немое на размытой пленке

в нетленку прорастет в сторонке.

 

* * *       (остатки стиха).

 

восстанавливаешь по костям,

по бывалым своим гостям,

бывшим фразам непрозвучавшим,

силуэтам, марго умчавшим,

что же было там, в этой жизни?

водопад

              распускался вверх,

стало места и слов на всех.

останавливаю

                         поток:

вот он, аленький мой цветок.

вот он, оборотень в шинели,

пригибается от шрапнели

и назад бредет - на восток.

 

* * *

 

я на опушке села на пенек,

в моей избушке тощий огонек,

не согревает путника в ночи

пенек, разобранный на кирпичи

и унесенный ветром под откос

куда и нас с тобой порыв унес.

 

начнем с начала: руку приложу

к сырому мху: я вечность сторожу.

она смеется и играет мной,

я прислоняюсь к пустоте спиной

и слышу шум зеленый заводной

из-под земли, где журавли вдали

мои сжигают корабли.

 

* * *

 

я пустоцвет. меня в помине нет

и не было, но я еще взойду

на небо, чтобы лишнюю звезду

ты выронил из помертвевших рук,

мой небывалый, мне бы данный друг -

да так прошедший стороной, как дождь,

который хлынет а его не ждешь.

 

* * *

 

путь между звезд и шпал, не переплыть

наискосок, не разгрести кувшинок

и лилий, - только в зеркале воды

следы находишь, по которым поезд

унес, как голос ломкий, эту повесть,

оборванную на краю беды.

 

по земляничине я соберу,

по гравию и запаху солярки

все эти склянки, и мазут к утру

очертит одуваны-перестарки,

окурки и крапиву на ветру.

 

и, по колено в смерти и воде,

сдирая память с дегтем и золой,

я поклонюсь малиновой звезде,

еще узнав зашедшую за мной.

 

* * *

 

вот живу я в кинозале,

сквозь стекло смотрю спектакль.

я на вы пойду едва ли,

мне и так в окне пятак

разгорается и меркнет,

мне тепло, не капает,

приоткройте миру дверку

весь войдет, не так ли?

уплыву я - заземляю

злую декорацию:

блохи ноги искусали

ноги блох, набраться ли?

вот веревка, вот окно,

там всегда не спят давно,

подбивают дебет

и меня поделят.

 

* * *

 

здесь был вася

                            отметиться хоть строкой,

отметелив эпоху

                            и в зеркало не смотрясь,

в эту грязь проливную, туда,

                                                 где вечный покой

всегда под рукой и как раз,

 

впору таким злополучным бомжам, зэка

и вот в этом тебЕ, брат, стальная моя рука

в белой перчатке до локтя, -

                                                но лапочки,

эх, до лампочки.

 

что тебе ожерелья мои, опоясан стан,

кружева расписные вкруг,

                                             да оборочки?

не печалься, залетный друг!

                                                да налей стакан

к хлебной корочке.

  

 

6 апреля:

 

* * *

 

не оставляя нору,

пересмотреть

убийства, оползни, ограбленья

что там случилось к утру,

до всеобщего тленья;

 

задержаться на мокром сукне

какого-то дезертира:

эта кровь напомнила мне -

что-то там - из квартиры

 

невыносимое,

глаза матери,

потерявшей ребенка,

как-то слишком внимательны

к нам, подонкам.

 

* * *

 

каждый милый клен заледенелый,

обнимай его по первопутку,

тело в шутку превращая, белой

ручкой делая, и на минутку

отзывая шепотком признаться,

словно не умеешь целоваться.

а заря заблещет не твоя

это дрогнет на стволе струя,

он замочит не таких зеленых,

окуная с кровью корни в крону.

 

* * *

 

еще нужно совпасть во времени с родиной

и любимым (своим, желательно), помоги мне

окосить, пока малыши спят, болотину,

и в речной песок окунуть наше имя, -

 

а ты помнишь, сколько он весит, ненареченный,

между лилий тягучих, напоенных влагой?

не спугни стрекозу голубую! нет, не при чем мы,

если стерпит и нас

                               пепелище, бумага.

 

маргаритки в траве я уже обогнула,

мне до оводов нужно успеть, когда дети проснутся,

затупилась коса моя, и задыхаюсь от гула

насекомых и дальнего дизеля (на руки дула,

 

не поможет, я стерла до крови). до выводов надо

добрести, раздвигая тяжелые ветви черемух,

вот я выдерну острие, и о камень ограду

облокачиваю и плечом подпираю. о чем мы

 

говорили с тобой, моя тень набежавшая? порознь

жизнь прошла, о гранит я точу свое лезвие, жало,

от реки волочила я ирисы радуйся, поросль!

а из лесу от ландышей я и сама убежала.

 

* * *

 

когда к поезду подкатит вокзал эйнштейна,

то не будет суть важно в атмосферном давленьи,

какая там переходящая влажность - и шейный

платок в петлю, как ненависть - в умиленье, -

или просто от лени, привычки, оскомы

и от того, что все дома.

 

когда дома нет, и сосед вгоняет по шляпку

седую голову, то отразится мальчик,

вечно готовый и бредущий по шлаку

шпал в никуда, ведь мир вокруг так заманчив,

что заманил на край света, когда ширинка =

равно полотенце, религия, и в обнимку

 

с богом бегом, не оглядываясь на толпу,

камни бросавшую с присвистом, улюлюком,

в пятках ату и дыханьем в затылок, лбу

неподвластному при стечении людном,

 

когда мысль изменяет, а воли в помине нет,

потому что тюрьма отдает свободой и водкой,

вольным ветром в ушах, пока не приходят за ней,

за душой - и целит кривая прямой наводкой.

 

 

10 апреля:

 

* * *

 

неужели буду великой немой?

                                                    как же высказать?!

я во сне давлюсь, размахиваю руками,

поднимите мне, - поверните вЫ

                                                       зигзаг

дороги,

             разбитой о камень

 

дурной головой, окропленной

                                                   собакой бездомной,

картой венозной,

приложенной льдом, подорожником,

тертой крапивой. - калач мой в пыли, а занозу

родины вытащу я

                              осторожненько

 

с сердцем трепещущим, -

что ему биться впустую!

вот и вижу себя далеко за версту я.

 

* * *

 

детсадовский шкафчик

                                       с наклейкой,

                                                             наклонна

плоскость листа и времени жизни, где,

                                                                  пленной,

пыталась остаться чиста и обыкновенной,

абы как, да авось

 

удалось бы не удавиться и потеряться

с головы гниющей

                                   гуськом, на прогулке,

в тихий час с заклеенным ртом

                                                        где, медбратцы,

мы встречались?

                             - а в закоулке, сестрица,

 

там бутылка оставлена джином, осколки

отражаются два в одном между прошлым и будущим

настоящего нет никогда, заземлят из двустволки,

а лежачего нужно добить.

                                             - ну так мы его ищем.

 

* * *

 

из травы петушок или курочка?

так уж лучше венок;

                                   чтобы дурочка

вместо дудочки просвистала

между пальцами про вас с нами,

когда

         нас с вами

                           не стало.

просквозило, пронзило бабочкой,

от травинки заложены уши

и дУши наши, а панночка

пеночкой свищет, слушай!

 

* * *

 

бледность моченой брусники на бедность поэтам

в предсмертном поту, когда ягоду затуманит

и дурман-трава колосится седыми льнами,

и встает между нами все, что в помине нету

на том свете, а вот поди ж ты, коса на камень

наточила слёз кукушкиных на примету!

муравей отскочит, жучок подслушает сердце

солнца рваного в облаках, подкинутых деток, -

вам на юг лететь, сбитым в стаю, а мне на север,

я растаю там, прорастаю там, Лета лета.

 

 

11 апреля:

 

* * *

 

за пятак

              меня продают по прилавкам,

на лотках меня еле выносят по букве закона,

незнакома я миру, войне я сродни, на булавках

запятнают мне крылья и запахом одеколона

обдадут, - кипятком так ошпарят, известием, памятью,

всё я буду на месте бежать и, как бабочка, пятиться.

 

так и пяльтесь на нас! мы неведомой русской расцветки,

по-советски цветем, опадаем по-божески, в клетке;

мы писали, на вы надвигаясь, как поле на тучу,

перевернуто в луже, потело: хотело, как лучше.

 

ненавижу белесое небо и жолтые трубы,

в чорных сумерках блока мой город в тумане морозном,

белый пар опускается к зимнему солнцу и трупы

пересчитывает в пискаревском раю туберозном.

 

этот дым крематорский, забивший мне строчки и глотку,

эта водка в кармане, и ежик в тумане, и гоголь

по ту сторону невского носом поводит и город

коротает, шинелью метя то, что брошено богом

 

за ненадобностью, как мы сами, мы с вами, в пролетке

эта барышня, шалью запутавшись, пальчиком в небо

указует, узнав нелюбимого не по походке.

не по падали гибель учуяв, - растаяв от снега.

 

* * *

 

пиявки выловив и вымостив дорогу

навстречу маме, возвратившейся с работы,

я кровь от пыли очищаю, - понемногу

я набираю выше краю обороты,

 

родная речь посторонилась, на страницы

спустилось солнце, за обложку забежало,

а я восьмерки накручу, покуда спицы

мне не припомнят, что так больно за державу.

 

залив залижется собачкой, злопыхает

огонь в печи, на сучьях мох и муха сдохла,

смола повыступит, как слезы, вертухая

в тени пригрев, а все же что такое плохо

 

нехорошо еще я вызубрила, лучше

мне не бывать, а убивать и я успею, -

что только поезд голосит на всякий случай?

- постыла женщина, и ягода поспела.

 

 

12 апреля:

 

* * *

 

шаровая судьба зигзаг

неудачи, возьму за так.

и желтую наледь собачью

впридачу,

и покурить натощак,

 

и белого солнца пар

заиндевелый, скрип

наста, и из-под нар

сорванный крик охрип.

 

полозья врачуют снег, 

смеху-то доупаду!

 

разведи меня с родиной, - с ней

на том свете встречаться надо.

 

* * *

 

и на штрипках шаровары синие, в снегу,

и собачкой среди свары через не могу.

и скулящий скрип полозьев,

финских санок лёт, -

как тебя еще повозит

задарма под лед!

рукавичка на резинке

и укол еловый,

и таращит, рты разинув,

детство сила слова.

 

* * *

 

бруски покраснели. стружка душистая, влага опилок,

эхо кукушки в ранах смолистых сосновых, -

так хорошо засыпАть под крики чужие, мой милый,

под стоны ветра, водопада и слова!

 

райские яблочки полный подол на поляне,

вафельное полотенце от крови топорщится,

наших пытают а мы с тобой даже не взглянем.

чтО я им, надсмотрщица?

 

так проходи, не задерживайся, можно тоже без очереди,

много таких развелось что от боли скукожены.

ах, подморожены кисти рябины, и дочери

я объяснить не успею уже это всё же, но

 

не прислоняться, забыть, чисто выскоблить память,

в зеркало встать и надеяться быть человеком

после того, что мосты там сжигают за нами,

перед набегом!

 

ан невозможно, повидлом давясь, всухомятку

юность глотая, отстаивать омут у дома:

дети чужие, какие у вас непонятки!

крайняя хата - впивается в сердце больному.

 

* * *

 

конь летит! шаркают в воздухе все четыре ноги,

их заносит на поворотах и рытвинах.

помоги ты мне вытащить завязшую, где ни зги,

душу из жизни отринутой!

 

отрывной календарь, чтобы пусто ему, бесконечен -

я уж скрепку ему отгибала, спускала листы,

но он хочет продолжить и мучить такую из женщин,

от которой теперь отшатнешься и ты

 

тьмы кромешной во мне не признав, закоулков и эха,

где моченые яблочки и на спирту фитилек

еще светит и вам тем, кому не до смеха,

путь далек, мир поблек, - обойди стороной уголек.

 

 

13 апреля:

 

* * *

 

пространство скатают, как холст,

                                                         в рулон и поставят пылиться.

молиться заставь расшибет,

                                                   и лоб толоконный в огне,

и оттепель птиц за окном

                                           европы, которая снится

да разве теперь разберешь,

тебе или мне.

  

* * *

 

меня прибьет к мужскому берегу,

там галька галка ослепленная,

осока блеклая, спаленная

по рукава, закатанные

                                      в истерику.

там выясняют отношения,

которых нет, как прегрешения,

поскольку снится, как взаимность,

вся эта мнимость.

 

* * *

 

на одноразовой картонке винегрет

копеек семь,

                     а больше я не съем.

на съём жилплощадь,

и полощет ветер

мышь в тапочке

                              и флаг над головой.

в пионербол играют наши дети,

им все равно, что шар земной не свой, -

 

что байковое одеяльце

пождет иного постояльца.

 

* * *

 

вот этот шпиль наизготовке

пересекает мертвый город,

на нем кораблик, - как

                                    к винтовке

прилажен штык и лоб распорот:

 

в ментовке спорили намедни,

который год для нас последний,

когда река рванется вспять.

а слышно было матерь, мать.

 

* * *

 

хорошо отрешиться от яви!

отряхнуться

                      от боли

и успеть осознать, что вправе

задохнуться глотком на воле:

вот морошка моя клубится,

и старушка пождет в сторожке.

может статься не сможет сбыться,

что я в кружке увижу донышко

неба, в озеро опрокинутого.

- это ты ли, мой свет?!

- не ты это.

 

* * *

 

когда мой маятник коснется

тебя, задев по струнке душу,

то я уже сгорю под солнцем

и не услышу, не нарушу

покой: читателей не нужно, -

с собой наговориться вдосталь.

 

литература водит дружбу

с тем, кто не станет злым и взрослым.

 

Следующая подборка