Продолжение поэтического дневника, пополняется постоянно!

 



Предыдущее

 

6 ноября 2005:

 

 

* * *     #

 

ледяной полУночный свет,

слюдяные померкшие лужи.

вьюжен берег,

                          которого нет,

и соляркой солнца разбужен.

что от жизни? - махорочный кашель,

наши тени, простуженный свист,

и тюремной овчарки страшен,

да не важен оскал -

                                 сверху вниз.

 

* * *

 

я зажгу тебе свечу ты найди меня по свету,

как разменную монету, совесть через не хочу,

эстафету с того света по карманному лучу,

по клубничному истоку, - по пустому вздоху слОва,

валидол под язычком. - так и свиделись молчком.

 

* * *

 

камень речью струится,

взлетает птицей со дна

и не дает мне напиться.

 

текучесть добра и зла,

жизни, рекИ и неба

не дает мне разбиться.

 

вот эти крошки хлеба

с твоего же стола,

откуда и мне возвратиться.

 

* * *

 

ночь

         все сотрет,

желтизну витаминок-драже и гематоген,

общее наше детство уже,

а что взамен?

если задом наперед

посмотреть под этим углом,

то выше колен тьма, переходящая в свет

между чужих планет, и поделом, -

а мелованный круг затягивается

и сходит на нет

вместо нас.

 

* * *

 

кУхонный отблеск на прозе моей и стихах,

полыханье в руках

                               этой пресной страны

нет ни запаха, ни слОва, и ночи длинны

впопыхах. 

                 в облаках с чужой стороны

наворачивается судьба, слава богу, без нас,

от любви и боли открещиваясь и морщась,

где я клюквенным морсом крахмалю латунный таз

для других таких заговорщиц.

 

* * *

 

роняя шпильки старомодно,

была красавица свободна

так, словно не из их числа

сама была, под стать народной

молве, когда захлопнут рот

и через сердце свет прольет

прогноз пугливый непогодный.

 

на пустыре иван-да-марья,

роняя вату, мед и чай,

трясет в пленительном угаре

развитой челкой... нет, ничья

красавица, блеснула в стЁкла

дорожкой лунной и поблекла,

победно плача в три ручья.

 

 

14 ноября:

 

* * *

 

успеваешь ли перед выстрелом

послушать сердце ладонью?

в первопрестольной -

                                     нет, первопрИстальной

никто уже не догонит.

 

не пригодилась и не пришлась

не то что ко двору - к задворкам, -

там я вся не умру,

                               собой закрывая дыру

родины, соответственно

                                         анекдотам да  поговоркам.

 

* * *

 

бедные кварталы раньше встают,

фитилек стиха дрожит и не тает.

от соблазна не-жить так устают,

особенно, если светает

 

сквозь моросящее нечто, на уровне глаз

подошвы прохожих с ценниками и набойками

проносятся, где облака напоказ

отражаются стайками, двойками, тройками...

 

* * *

 

густо пахнет табаком

по российским кабакам,

где и я толкусь тайком,

где паук под потолком

опускается к рукам,

 

где безвременье соткало

отраженные лекала,

 

в урне вывернутый зонтик

я, колюсь, меня, не троньте!

не извольте

                   беспокоиться...

 

* * *

 

пАхнет любовь айвой и гранатом,

это не твой силуэт над закатом

облачком пухнет и, вспыхнув, исчез

без меня, без.

 

* * *

 

речка тычется ветвями, ивовыми прутьями,

между вами не путями встала, - перепутьями,

и, зализывая раны, я бегу себе, бреду

да не то что поздно, - рано, но у рейна на виду

и у солнца отраженного,

да у неба освежеванного.

 

* * *

 

человек и река, облака,

каждой клеточкой перетекают,

мне дотронуться вот рука,

нет реки, это пересекают

по ладони судьбы дождевой

нашу музыку над головой.

 

* * *

 

терпкий запах скипидара. греет камфора плашмя.

довыкрикивай недаром, и до дыр лежи лежмя.

 

то отрывочное, наспех, то последнее со дна,

что зачерпывали на смех, что растратила одна.

 

мне в ошейнике объятий тех твоих навек тепло,

человек мой, отходящий через мутное стекло.

 

* * *

 

гора рассЫпала костяшки

и блестки, смазанные смальцем.

и вот к себе самой вернулась,

забыв отклеить на вершине

продолговатую,

                           как вечность,

                                                  стрекозу

в сетчатке тополиных крыльев.

 

* * *

 

меньше воздуха в стихах,

больше света неподвижного

у повешенных в сенях

гладью вышью, да не выживу

в памяти, прерывистей

запредельных скоростей,

где свистели свиристели

беглой родины моей.

 

* * *     (замкнутое пространство).

 

клавиши звезд нажимая,

выстукиваю

я сердце твое

и дую на вОду

в нелетную эту погоду

тут, под землей.

 

* * *

 

в твоих глазах

застыл весь питер:

с собой унес в обитель света

весь мрак растерзанного ада

блокаду, бойню, в Летнем сада

исчезновенье, - сада нету,

а ты там бродишь по наитью.

зрачок расширится при встрече

пронзает помыслы твои

туда, куда уже далече

разминовению любви.

 

* * *

 

выходит осень на охоту,

икоту сдерживает ветер.

ты кто, прохожий? призрак, кто ты?

ты почему меня не встретил

там на мосту, откуда брызги

улягутся, круги сойдутся,

да пес вынюхивал и рыскал, -

сюда, скорей. переобуться.

 

* * *

 

всю родину в измученных глазах

перетаскать по камешку, по капле

по памяти, узлами завязав

чтоб выцветшие лица не иссякли;

снегирь озяб, его перетяни

потуже, горло липкое прервется.

забыли музыку. зажгли огни.

монетку брось она к тебе вернется.

 

                (вар: узлы перевязав)

 

* * *

 

грех сладок и мной не испытан,

из розовых складок пылающих

не женщина и не мальчик

выходят навстречу желанию

пытающих-ся.

 

19 ноября:

 

* * *  (о языке, входя в него дважды).

 

ты живуч и шипуч, как шампань

забродившая; ты ползуч,

как в больничной палате луч,

когда плачущие по нему

карабкаются проститься, -

в сумасшедший дом по уму

принимали певчую птицу.

- то белЫм от берез, то от снЕга -

выстрел вызрел и выстрел встрял,

так бы в жизнь головою с разбега, -

иностранный страх растерял,

облокачиваясь на реку.

 

* * *

 

я, ленинградка, не была в конюшенной, -

не пушкиным, - григорьевым поношенной.

меня и не пускали ночью вьюжной

и майской слякотью по бездорожью

небесному. она внутри не сталинская,

а сатанински низкая? в запасники

зарыта, как сокровище народное,

а в праздники выплескивает водка

под эти своды певчие, раздетые?

 

о чушка-родина, все бродишь где ты!..

 

* * *

 

я не живу среди  людей,

не слышу русского припева,

притопа, два прихлопа слева -

и до потопа на авось

уже по горло добралось.

 

ни под торой, ни под кораном,

ни с библией, свечу вбирающей,

мне помирать опять не рано

 

и вспять взбираться на отвес,

где хруст страниц без нас воскрес,

 

где только тенью умирающей

сквозит, и музыки в обрез.

 

* * *

 

ни отчего дома,

ни домашнего очага,

где пурга за узорным стеклом

                                                   и позорный столб,

чтобы пО лбу и в лоб

на врага поднималась рука

отраженьем и тенью.

 

- и так предаваться смятенью

на родном языке,

пока тебя - хлоп,

и вот ты у меня в кулаке,

иноземное злое растенье.

 

* * *

 

пахнет русь метелью и сивухой,

доберусь туда, закроюсь варежкой.

ты меня не слушаешь вполслуха, -

ты меня бери и уговаривай.

 

там сожрет нас чушка несравненная,

по колено ей, тебе по столечко, -

это рОдина, твоя  вселенная,

и рубаха от нее посконная.

 

ты в смирительной уснешь, - по дереву

не стучи,  не плюй через плечо:

та же смерть за ним стоит, по-детски

ей теплей уже и горячо.

 

клетка в клетке - и в тетрадь тираду

занеси. триада снизойдет, -

по узкоколейке ленинграда

нам с тобой третейский незачет.

 

ах как гонит дичь и в спину дышит,

ей вповалку прежнюю привычней!

это родина, она все выше,

ей не соблюсти твоих приличий,

 

солнцем встанет и луной утрется,

токсикоз у ней на этих сирот,

дом твой вырыт - сгинь за инородца,

ты уж выпорот - берёт за шиворот.

 

эта нежность поздняя - в расход.

силища задушит по живому.

вот ты дома наконец-то, вот

вышел вОн по берегу крутому.

 

* * *

 

если мнЕ будет снИться скрип наста,

то я снова покончу с собой

там, где обещаны счастье

и вечный покой восковой.

там, где меня не догонят

позывные твои васильковые

и подкованные твои кони,

хрипящие наготове.

 

* * * (одним патроном).

 

в затылок по четыре расстреляв,

одергивают за рукав,

заглядывая птичьим глазом:

 

а все ж не умер ты еще ни разу, -

так ты не прав,

 

что не даешься родине поддых,

что не издох в кустах тех огневых,

когда тебя просила и сжимала, -

тебе все мало!

 

* * *

 

я, бумажный кустарь-одиночка,

прислоняю к устам это слово -

а точней,

               эту точку;

с перехлестом вОлны любви

и хроническую весну

                                    со всхлипом и ливнем

над пугливым обрывом

с песчаными вывихами корней

                                                    под розовыми соснами

и стекленеющими под пятаками и пятками звездами...

 

* * *

 

дом снесут и свяжут речку,

с корнем выдернут деревья

и, как дерн, перевернут.

не отыщут человечка,

обречен его уют.

- только зависть будет править,

да любовь стелиться,

помяни нас к вящей славе,

милая милиция.

раззодоренное войско, -

церковь плачется из воска,

и от лоска солнце застит

ваше выспренное счастье.

 

* * * (реминисценции).

 

уйти в эмиграцию и замолить русский грех:

как младенцы, тянутся к красному, где нет одного и всех.

прозрев, чтоб не выжить уже наверняка,

в зеркале напряженном знаменьем дразнят быка.

а он всё качается на полусогнутых и ребячьих, -

ей (родине) да ему ничего не значит...

 

* * *         (В.Пригодичу).

 

...а когда вы палкой цепляете лист

и дробите ледок у фонтанки,

то это со мной слетают вниз

деревянные санки, -

за меня задерите вы голову

в небо прогорклое и простудное,

его олову даже нет слова, и

навсегда оно беспробудно.

это след от полозьев по облаку:

эхо только и знало дразниться,

чтобы лица остыли, но облика

не стерли с воды и страницы.

 

 

21 ноября:

 

* * *  А.Б.

 

запивая водкой таблетки,

загоняет себя тот, кто в клетке.

курганы ему огневые,

пятясь каменными крестами, -

да щебетунья на ветке

прокаженными устами

приговаривают:

мальчик милый,

возвращайся родной могилой

с неметчины, безответчины,

безотцовщины,

за нами!

 

* * *

 

льзя ли выше, лебезя?

да с кошелкой - не в шелках,

порох щелоком пропах,

не хватило стати.

так нельзя ли дать им?..

цепенеют пальцы в страсти,

это маленькая смерть,

наше призрачное счастье,

женский полдень, птичий смех!

 

* * *

 

волчий прикус месяца

примостился судорожно.

поднебесье светится,

бездорожье скружено.

сам к себе воротишься,

сам себе придешься,

сам с собою водишься,

а душа - да в дождь вся

вышла червоточиной,

как судьбой подмоченной.

 

* * *    #  М.

 

как шьются тебе рукавицы

под стрекот и мат всухомятку?

где строчку собьешь и закладку

поставишь - присниться друзьям?

 

как шьется тебе это дело

затейливо и пустотело,

когда только клетчатой птицей

страница сорвется, дразня?

 

а нету друзей улетели,

где нет ни тепла, ни постели,

могилой замеряны швы, -

 

мы живы, чтоб разноголосо

молиться на те же вопросы,

да нету ответа, увы.

 

* * *       (с.)

 

дух грибной - и сосны капают,

свежевзрезаны насечки,

нету зим, и не закатаны

рукава у тонкой речки.

мошка плещется вечерняя -

ночи нет и нет испарины,

это парень мой прощение

испросил поди у барина,

чтоб вернуться с божьей помощью

до морошки по бруснике

к воронихе да попроще, -

лишь бы сами мы не сникли

по багульнику, аукая

по следам и заметая,

в руку правую разлуку,

в руку левую святая

дева вереска медового,

закажи его мне снова!

 

 

24 ноября:

 

* * *

 

по брюхо в заячьей капусте

зверьки неведомые рыщут

и о шестом не знают чувстве,

не красота для них, не пища

цветы с кислинкой и отметиной,

и сквозь листву не видно неба, -

они на всё уже ответили

на то, на что и спроса нету.

весна хроническая, скользкая,

любовь накрошена вне времени

в пространстве гибельном, поскольку

мы в нем уверены.

 

* * *

 

зачем я задержалась допоздна?!

не вывезет осколки кривизна,

не выведет птенца потустороннего

там, где была тобою проворонена,

обронена и обороненА.

 

* * *

 

вино полынное не сохнет

и на полуденных устах,

иссякнут краски, но не соки,

сочтется время на висках,

соткут холсты, заладят свечи,

сочатся строки, возведут

не очи долу, а - далече

мне до себя, что там, что тут!

 

* * *

 

там, как в бане -

узнавать братьев-сестер

только по тапочкам,

но отчетливо видеть

кнопочку на полу.

 

получатель сего

это же тоже вспомянет:

нет наяву ничего,

что стоит между нами.

 

 

5 декабря:

 

* * *

 

кто из нас останется

на просторах страницы,

а кто остаканится

да остепенится

в сезон некрологов

безветренный, богу

вознося ненужную душу

в виде того, что на тебя я

легко при жизни обрушу!

 

* * *             (памяти друга).

 

бог подметает: прощайте, друзья!

кто из нас следующий - вы или я?

строй разряжённый еловый

(разрЯженный, разряжённый)

к рождеству не сдержит улова

подлеском полусожженным

от церковной свечки-души,

при которой писала во тьме

я, но пиши не пиши,

на восходе словА не те!

 

* * *

               ...Что, любя тебя как душу,

               Смерть мою тебе прощу.

               Н.П.Николев, 1792.

 

в москву, в москву!

переведите стрЕлки

в петле или на газовой горелке,

где наяву живу и торжествую

на пену вою и на воду дую.

да отойдите (о, вы отойдёте!)

о польша, пылью пропорошена,

приворожи меня, - вот подорожная,

в тебе мой прадед, устоишь на нем, -

а я в полете,

                     чтобы ход конем

пустое тело сбросил осторожней,

а душу не спалил дотла огнем!

 

8 декабря:

 

* * *

 

Гефилте фиш вздыхает на огне. Глинтвейн глумится и в корице чахнет. Гвоздика прет, ну что ей при луне стихи с кислинкой и дурманом чатни. Ни божьего пригляда, ни звезды она себя в снегах уговорила, по траектории слетая, борозды не портить, ибо вечное мерило

молниеносней жизни и зрачка, влекущего тоской и безрассудством дыханье пара, - если с кондачка, где наши тени строгие пасутся.

 

* * *

 

Зеленая роза нахохлилась лепестками, переходящими цветом травы или камня в то, что не тронуть словом или руками, как птицу, взорвавшую небо перед грозой, -

или бокал, зеленым вином накренившись, плещет лозой, обнаженною памятью взвившись, где мы до капли себя исчерпали, запишем лИца в уме. А тени нам не защитить.

 

* * *

 

Мне простыня страница, я на ней

пошевелюсь и ты не оторвешься.

Не наизусть, наощупь ты поешься.

Прижмись ясней.

 

Так в горле колет слОва волосок,

а луч звезды дрожит наискосок

от холода

в пустой с утра постели.

 

СловА и звёзды?

Птицы

           улетели.

 

* * *

 

Cтекленеть некрологом, но только бы наверняка.

Вот тебе не моя напряженная за день рука,

вот река набухает и венами льется под горло,

где проворны словА, где под гОру не легче, чем вверх,

где молчанье страшней, чем прямым попаданием смех,

оборвавшийся выстрелом словом живым и прогорклым,

занесенным (ударом и снегом) теперь уж при всех.

 

* * *       (стклянка).

 

потемнели духИ, потускнели зрачки.

в этой розовой

                        голубизне

                                         новички

мы с тобою все так же, как прежде, -

только черная оторопь брезжит.

 

разговариваю с тобой,

как дыханье,

                      накоротке, 

 

лепестки у меня в запотевшей руке

от тетрадей твоих и улыбок:

ветер солнечен,

                           вечер зыбок!

 

* * *

 

слОва живой организм,

мерцающий мимо нас,

как фосфор подводной ловли

сверху вниз не бывает,

                                       бас

глохнет в своей неволе, -

где профиль, там и анфас.

 

а вот эта птица

                         о чем-то сердечном и вечном

на всех языках, -

если из той же скворечни,

что у тебя на руках.

 

Продолжение...