Поэтический дневник (часть восемнадцатая) 

 

 

 

Предыдущая подборка
 

 

Ночь 24-25 июля 7:

 

 

* * *     

 

эти юнцы,

норовящие ко мне прислониться

и захлебывающиеся от смущения.

 

эти гордые старики,

как птенцы из руки,

                                  вымаливающие прощение

за свершенное не со мной

и сокрытое, как затмение,

но под луной

 

на самом деле все вечно,

и только мы быстротечнее

                                             пули,

которую вместо свечки задули

в самый разгар любви и превращения, -

 

повернувшись спиной от смущения.

 

* * *

 

когда член сумасшедшего тычется в спину, не плачь,

а, если можешь, то представляй себе принца,

точнее коня под ним, уносящего вскачь

все, чтО еще может присниться

и обмануть ожидания бельевой веревки и щей,

дождя стирающего, - перевернись, дорогая

ничья, -

              догорая, в ряду и в порядке вещей

доживешь, как другая такая же, и общЕй

не положено. - только если слегка приподняться,

то за плечом его

                            ты увидишь, как из клещей

раскаленных тебя достают,

                                              доведя до абзаца,

и бросают на лед, разевая беззвучный рот

и вставляя коловорот, чтоб быстрее набраться

встречной волнЫ или слОва, стреляя влет,

 

как певицу под шквалом оваций.

 

* * *

 

если ты приревнуешь,

то хотя бы заметишь меня, -

прикурить от огня догорающего

в занавешенном зеркале войн.

 

да когда еще

                      в звоне волн

соберем осколки из прошлого,

истоптанного нами порознь?

 

так и в прозе стихи по этапу...

 

 

28 июля:

 

* * *                 Саше.

 

                 И сладко-сладко тает лед

                  У твоего виска. С.Касьянов.

 

у тебя лед не тает, но покрывается инеем.

а все равно помоги мне, уже спотыкающейся

и вслепую бредущей, не помнящей нашего имени.

 

я пока еще, кажется, не на родине в кащенко, -

упаси меня в жизни иной очнутся на том же

месте, где мальчики учат по нам анатомию

 

или сохнут по мне или мокнут, и голосом тоньше

свист метели все гонит сучку по бездорожью,

заплетая хвостом и лапами след на могиле

хвойный круг очертив, узнавая - зову я - по вою!

 

* * *

 

самое трудное осознать, что любить уже

                                                                         некому,

потому что некого так давно, что не бывает.

понимаешь ли ты мой лепет?.. а я уехала

из этой речи, от речки, где выплывает

отраженье твое, оборачиваясь тенью,

из-под руки разглядывая теченье

сквозь нас, оставленных на изломе света

говорили, что белого от каленья. но нас там - нету. 

 

* * *

 

давай набьем меня табаком и закурим.

зальем бензином и заведем, - прокачу с колокольцами.

как твоя память столько убитых вмещает и дури,

от которой круги по воде бежали и цокали

по голове моей, что я трогаю, проверяя,

чем она держится, выныривая и вперяя

взгляд во тьму? там блуждают меж водорослей

всё такие же недоросли - пока что мы, взрослые,

указуем путь на небо им покороче

это значит, со дна и опороча,

все ступеньки лбом просчитав, коленями вОлны, -

и тогда, конечно, свобода! - через неволю.

 

* * *

 

глядя в дуло ствола того ли, другого,

не дуешь нА воду: поздно, заходит солнце,

из-за плеча посмотрит и отвернется,

ну а ты начинай всё с начала: роды

и взросленье,

                       венок и веник,

и опять. подержи, он шипами колет.

 

* * *

 

контрольный выстрел то, что забыл ты сделать.

нет, поленился. и нету меня на карте.

 

но проросла сквозь асфальт я и расцветаю

так некстати, и до цветов ли здесь ли

среди трупов и канонады боя,

где мы с тобою слышим еще на память?!

 

будешь падать лучше спиной, чтоб небо

прикрывало глаза тебе облаками.

 

 

29 июля:

 

* * *

 

как женщине, изнасилованной полком,

ни о ком не нужно заботиться,

потому что всё пусто, как водится,

и засыпано дустом, чтоб видеться

в свете ином

                         когда блики под потолком

 

(он приподымается, - так на руке умирающий,

пока еще вглядывается, не пора ли еще

и мне за ворота, - но Кто ты там, в темноте?!).

 

в общем, как женщине, всё мерещатся сумерки те,

что обещал ей блок,

а потом подтолкнул и помог сюда, к высоте,

где ни живота нет, ни ног.

 

* * *

 

мы дополняем друг друга:

                                             каждый знает совсем иное.

представляешь, какая сила

                                              мы вместе, в общей упряжке

задыхающиеся собаки?

                                        относило тебя за мною

встречным ветром атаки

                                          и волною взрывною.

 

как смерть, у тебя за спиною,

                                                   или ангел покорный,

я родная по крови,

                                   занавешена черным.

 

* * *

 

         Она тупо ждала чего-то не то сына, не то смерти.

                                                           Бунин, Веселый двор.

 

заходи попрощаться, сынок.

на венок посмотреть и на венку

у виска, где не тает

                                навеки

приютившаяся тоска

по тебе:

             за три года подрос

не вопрос, не ответ, а риторика, -

 

как ты жил без меня, как ты бос,

блудный сын постоялого дворика?

 

это нёбо пустыни глотал,

эти рёбра со дна океана

пересчитывал, клокотал

и не вырвался из капкана

той же жизни, что я навязала

на транзитке,

                       где кафель вокзала

отражает семейное фото:

 

это мама. но это-то кто-то?..


* * *

 

жизнь мы заканчиваем

                                       не с тем, с кем ее начинаем.

ни в одну из систем не вмещается:

                                                           на закАт чего

она смотрит, обернувшись вполоборота?

и позируя: я-то обща еще

                                            для тебя, дорогОй.

- но ктО ты?

 

* * *

               А.Барсукову.

 

а давай с тобой, сашенька, перекинемся словом и рюмочкой

сквозь экран, помянем неумерших наших, смеющихся.

 

вот и я развлекаюсь вряд ли свечу, - но горю еще,

даже искры летят, если с ющенко что-то, с трепашкиным

и родными чеченцами, не подлежащими правилам

и рифмовке по-нашему.

                                        тут я пробелы оставила

для истории пусть нас рассудит и заупокоит.

 

а пока мы бы вздрогнули под ее разящей рукою,

заслоняясь от божьего света, пригреты куриною

слепотою

                вселенной: мала нам она оказалась!

 

ты бери ее духом единым, веселым глотком

(все равно в горле ком), -

                                           ну так будет ей помнить о ком!

 

* * *

 

я говорю с акцентом, пью с прицепом

на воду дую, но не остывает.

 

осталось все, как было - при тебе-то

меня другие оставляют:

 

я им сильна, и не облокотиться

на облако оно передвигается

 

еще быстрей, чем раненая птица

дается в руки ревности и зависти.

 

* * *

 

не провожай меня до кольца

но по кругу, по кругу, -

и не будет конца

                             этой трепетной жизни,

от которой охапка листьев и писем груда,

но от порыва вЕтра не шевельнись ты,

а замри, как в игре:

                                 всё, что говорю я, сбывается,

и от шквала оваций заблаговременно люди

уходят, и вот медали

                                   от них остаются,

которых при жизни не дали.

 

 

Ночь 30-31 июля:

 

* * *

 

я не даю себе свободы

ни чувств, ни мыслей - взаперти

хотя бы знаешь, как дойти

до самой сути и до стенки,

где проступают те оттенки,

что и сбивали нас с пути.

 

* * *

 

хотеть ведь можно? и вот это всё,

что произносит ветер,

несущий облака в мою страну

из ваших странствий вечных  и беспутных.

 

возьми меня в то кресло под портретом!

вот общее, что пропечатать можно

в сегодняшних газетах расписных.

 

но всё, что написала я сбывается, -

для этого не нужно видеть сны.

 

* * *

 
               Что бы такое сказать под занавес?!.
                                                               Бродский.

 

книга пахнет табаком

                                     авторским он мне знакОм,

и от крови мысли роятся.

 

не забудь меня сжечь за возней,

и не нужно бояться возьмем

вшестером что ли, братцы, -

 

не уроним честь фирмы

                                         и женщины,

раз она нам завещана.

 

* * *

 

в предвкушении любви

                                        жизнь прошла,

круг дыханием и пеплом

                                          прожгла.

а как пела, гОловы кружила!

ничего уже

                   не довершила.

 

это станция конечная. кольцо.

пальтецо бы запахнули на ветру.

 

пожалею вас: в конце концов

я ведь тоже нет, я не умру.

 

небылица, предвкушение, мечта,

птица томная и ноющая рана.

эта жизнь была она не та,

и не тает утро из тумана.

 

* * *

                  солдат.

 

жаль ты моя беспредельная -

и щетина недельная,

и слеза по щеке

остывает в руке.

ткнуться тебе в плечо

и горячо расстояние.

полыхает за нами она

родина,

              это что такое

в вечном покое?

 

 

31 июля:

 

(Стилизации).

 

* * *       

 

смотрю на тебя, потупясь,

необъезженая, дикая.

подойди-ка, возьми-ка - и

ни за что меня купишь.

 

захочу я буду твоей,

затяну тебя пОд воду,

так луной из ветвей

выглядывают без повода,

 

выбирают свежую жертву,

закусив удила,

не нужно мне ту, - а этой

я в той жизни сама была.

 

* * *

 

бликами на реке разобьюсь,

рябью, вызубренной наизусть

полнолуньями, милый.

 

побалуй меня, мимо

проплывая в волне

от меня, но ко мне.

 

по дорожке шампанской,

рассекающей речку

за молитвой шаманской

бездыханной, беспечной.

 

* * *

 

что мне делать, украдкой скажи,

намекни

               мне, красавице,

от которой ножи

отскакивают, и тебе это нравится

 

вместо ног моих,

                              мимо рук,

заплетающихся ужами

за головой твоей, друг,

пока ты стонал и жалил, -

 

ни к чему тебе моя стать,

эти локоны, эти локти,

когда еще тверже сталь

в крови голубой колотит,

 

когда в моих кружевах

и лентах петляют

все те, кого в головах

твоих расстреляли,

 

кого вели на допрос

в пыли, земле, облаках,

кто, умирая, дорос

до неба в твоих руках?

 

и все мои лепестки

осыпаются на могилы

зарытых в горы, пески, -

они бы тебя могли бы

 

укачать, укатать, отвлечь

и лечь с тобою, и встать,

а я достаю до плеч -

и достать мне нечего, спать

 

скучно со мной, поди

на высокой литой груди!

 

* * *

 

ладно б, нужен тебе был юноша,

моей розовой кожей встревожен,

этой замшей и вишней возвышен,

поцелуями обезвожен,

занавешен ресницами легкими

клятвой пустой завьюжен, -

 

но мы-то с тобой нелетными

стали давно

                    и дружим.

 

ты умеешь хотеть а помнишь,

как ты манишь и стонешь?

 

вот проходит солдат стороной,

зависая дождем над страной

испепеленной, - помочится,

и война остынет и кончится.

 

 

1 августа:

 

* * *          (петитом).

 

десять лет монастыря мне это зачтется, -

тебе засчиталось бы, боже,

что стреножил меня и под кожу

анестезию вбивал ни за что ты

 

скипетром

                  державным, - да сам себе ты судья

за эмиграции, вОйны, слезУ ребенка...

 

и тут же, отойдя,

                             получила пО лбу - как похоронку, -

как тогда при аварии,

потому что нельзя с тобой связываться,

но можно молиться, сойдя

с ума от любви и желанья.

 

а все же мужчина ты и

не различить тебя в зеркале, -

разве если померкли и

сузились очи от страсти

смерти.

 

не амен.

 

* * *

 

джихад - на небе. а как быть внизу, -

пока там иисус и магомет

братаются и вытирают ноги

священные

                   о наши полушарья

обшарпанные, и орлом и решкой

придавленные, -

                            вместо светлой мысли?

 

 

5 августа:

 

* * * 

 

давай не плакать над детьми: они бессмертны!

 

как мидия, меняя пол и зренье,

и я бессчетна и несметна,

 

песком просеяла каленье

до пепла на твоих губах,

от страсти суженных жестоко,

 

а на коленях звездами стооко

ложится небо, нагадав

такое счастье там, за горизонтом,

где нет ни нас, ни окруженья!

 

и хризантема с укоризной смотрит,

не чувствуя ни горечи, ни жженья.

 

* * *

 

                Та, что желала радостно и зло,

                Тупым ножом уста мне отворила.

                                                       С.Касьянов.

 

солдат, пока ты уплетал котлету в столовке,

запивая компотом, прихлебывая и злясь,

я представила тебя наизготовке,

вбивавшего женщину в грязь

или мужчину,

                        но то ли мешало оружие,

то ли тело тебя не устраивало,

а только с тех пор ты не нужен мне

так, как раньше: возможно, сестра его,

пацана того беспредельного

это я, и мы генетически

побеждаем, а не оптически, -

и отечески я гляжу

                                из плена постельного,

как ты припадаешь к ножу.

 

- не затем ли я

на углях наше прошлое

небывшее

                 ворошу.

 

* * *

 

все кончается, откладывать нельзя

без оглядки, задохнувшись, выбежать,

и тебя слезами выжать бы

на панели, развезя

от воспоминаний и тоски -

до загробной треснувшей доски.

 

чтоб ты оглянулся на меня,

за косичку дергая, и ленту

жизни

           распустил до горизонта,

а всего-то до исхода дня.

 

шелковая, легкая, льняная

эта жизнь была ли у меня ли?!

на нее меняю календарь.

 

может быть, я встречу на страницах

ту же воду, что от нас

                                     струится

и переминается, как встарь.

 

я найду несказанное слово,

обниму твое ли отраженье,

чтоб ты ног не промочил, и снова

испытал

              все то же

                              пораженье.

 

* * *

              Как медленно пляшет петля

              Дождя возле отчего горла....

                                           С. Касьянов.

 

до удорожания жизни удить нам и нечего.

до одури биться и мелкой плотвичкой выныривать.

а знаешь ли ты, что отсутствие и есть величие?

намыливать эту веревку, и женщину, вычленить

зерно возрождающееся из наших объедков

оно прорастет сквозь асфальт. а меня не объехал

еще ни один, не объездил такую, что в пене

идет из воды - прямо в руки идет,

                                                          прямо в петлю.

 

* * *

 

тебя дразнить сквозь зубы и ресницы, -

так совпадаем,

                         но розниться

не преминём.

                       да кто нам ближе даст...

 

отсутствие, разъезд, в руке синица,

а в небе - бог, которым все затмится

в сравнении

                    меж смертных нас.

 

а я желаю облако, точнее

тень от него, как сказано не нами,

зато подсмотрено... круг меловой

перемещается под головой,

 

пока ты спишь и, упиваясь днями,

не понимаешь,

                          что же делать с нею,

сверяющею облик твой.

 

* * *

 

выпрыгнувший из окна женщины

                                                          попадает в капусту,

потирая ушибленное и ухмыляясь,

там, где на заднем дворе пахнет

                                                      дустом

и у других вызывает зависть,

что ты завяз, -

                         но туда не вернусь я,

в следующий раз, раздеваясь

и те же слова повторяя, ежась

или даже стреножась

                                    от священного ужаса, -

 

да к тому же ты промахнулся,

не в меня впиваясь, а в отражение,

застывшее в битом зеркале,

и обнимаешь ты не меня, не ее:

 

хозяева были уехали.

 

* * *

 

подобрать кем-то брошенную женщину,

не пнуть ногой, а вглядеться,

что там еще завещано, -

точней, занавешено

                                 и не пробилось из детства,

пока она спит, а ты куришь вторую пачку

таких вот изломанных, смятых

и, устраивая ту же качку,

снова не для меня ты.

 

* * *

 

                  ...Уедем в никогда, и если зубы

                  Нам выбьет долгожданная эпоха,

                  То будет даже проще целоваться,

                  Прикусывая страшный наш язык,

                  Где слова нету ласковей, чем сволочь....

                                                                       С. Касьянов.

 

совершенно не понимаю, какие остались слова скорее, созвучия

и диссонансы, образующие гармонию

сквозь какофонию, так что лучше я

не нарушу баланса и сальдо, зависнув

под небом в сальто,

                                  за истину

принимая точку отсчета,

                                          надеясь на память

того чёрта воинственного,

с которым так сладко падать

в никуда.

 

* * *

 

наконец-то откажет сердце

во взаимности и (как это было? - ) любви,

что накатывала на гальку

под кальку,

продававшуюся рулоном, -

 

и тогда еще были чернила.

 

лови,

вдруг на дне там осталось?

 

но как за сердце хваталось,

пока оно было в крови!..

 

* * *

 

шоковая терапия прозренья:

природа безмерно щедра,

у нее полно запасных.

 

и, как шелковая,

упадешь на колени:

просто дали поддых,

 

и уже собираться пора

восвояси,

не боясь и

пуха, пера.

 

* * *

 

была бы вся жеманна и таинственна

как дочь полка, желанна и единственна, -

а я сама солдат с передовой,

работаю собакой ездовой.

отряхивая пену и объятья,

я на ходу сменя- ..., снимаю платье,

и станется с меня перестрелять

пустынным словом и отца, и мать,

и родину, забившуюся в пыль,

забывшую упавшую в ковыль

вперед лицом за идеалы

пустого зала.

 

 

6 августа:

 

* * *

 

ну ты же понимаешь, - этого быть не должно, - и не тужи,

до меня же ты жил, но когда обнимаешь подушку,

из окна долетает, - как девушку, - рубежи

перестают существовать, но послушай,

эта генетика нам запрещает подумать даже,

не говоря о сказать, о прикоснуться, -

где-то там наверху, куда друзей провожают от ажиотажа

революций и войн, поскольку они не сдаются,

нам и это зачтется, но как-то ведь надо прожить человеком,

спотыкаясь и плача беззвучно, и воскрешая

по памяти родину, с которой ты не уехал,

так как и невозможно проститься, а все-таки жаль и

так же я к тебе перегорю и перегорюю,

не переговорив о главном, опять разминемся,

не встречаясь, а впрочем, по кругу гоняют кривую.

пригорюнился ты но по свету разве нас носит

не до той темноты, когда мы на ты под луною,

не до той немоты, когда ты приходишь за мною?

 

* * *

 

прикоснуться к тебе через эхо

поездов, рассекающих небо,

и подводных течений сквозных.

 

птица песенку гонит помеха,

нет картинки и голоса нету,

у любви не бывает связных,

 

а как связно скажу тебе нечто

улетит голубиная почта:

всё же сиюминутное вечно,

потому что не помнит, о чем ты.

 

 

Следующая подборка