Поэтический дневник (часть шестнадцатая).

 

 

Предыдущая подборка

 

 

16 февраля 7:

 

 

* * *                  #

 

вот я думаю, как тебя отвратить от самоубийства,

вытянуть на поверхность и вглубь окунуть вне времени.

все мои уверения

                              рассыплются в прах над золой твоей, и витийства

вибрировали

                     зря: я, конечно, рисую кораблик на стиксе

                                                                                             камеры

через голову харона и каменной

                                                       надписи через дефис.

                                                                                            а вниз

осыпАется слово, что не все умерли

                                                               там, на свободе,

которой внешне не будет 

                                           и не бывает, а по погоде

узнаЮт настроение и эпоху,

                                                 в которой плохо

до последнего вздоха. - я думаю, как его задержать,

пока еще руки дрожат

                                      у тебя на горле, мой милый.

 

но больней всего, что ты всегда

                                                      распинаешься, до могилы:

так близкий до тех пор умирает, пока ты живешь;

так сын уезжает и не возвращается: к блудным

нам 

      нет дороги, и нОги

                                      не оставляют следа,

так как небо глотает вода.

                                              а что снег отражается в тверди

это напоминанье о смерти,

                                              которой не будет, как встречи или свободы.

 

человечество

                      все не может забыть

их

        искрометных и умных,

                                               что мы не застали

ни на заставе

                       своих поколений,

                                                      ни в памяти, -

но в минуты молений

                                     выстраивается

иерархия. анабиоз

                                   лекарство, что мне довелось                                                                              

воспитать, но, не вспоминая

дом, где скрипят половицы,

                                                и родину, что настойчиво снится,

как подглядыванье сквозь ресницы,

                                                             естественно, на огонь

там не тронь

                      святое, откусывая по звуку и запаху

голос,

           вОлос,

                       и все это затхлое

болото улыбок, сливающихся в трясине,-

память отца о сыне.

                                  но еще остается речь.

и она тебя будет беречь,

                                          раскачивающегося на осине,

если не докричусь я

                                  сквозь решетку черную, серебряную, голубую, -

а что всегда я с тобою,

                                       ты чувствуешь там,

где деревья сбегАют с горы

                                                к поезду, по пятам,

где вороне не спится полночью, -

                                                         до поры

успела подняться душа?

                                         с божьей помощью,

                                                                           вороша

имена и

              воспоминанья.

          

* * *

 

огрызки и кочерыжки

передавая друг дружке,

мы были в тепле и покое. 

в июле

в алюминиевой кружке

стучали ягоды, по дужке

размазываемы рукою.

 

и в феврале,

когда под столом не стало стола

и в голосе - металла,

и я, в чем была, разматывала

крест-накрест платки и шубки, -

нам все еще было до шутки.

 

а когда по утрам беспросветным

утопали в сугробах санки,

опрокидывая малышей,

пурга выгоняла взашей

по льду меня и по лужам, -

без родных и без мужа,

с улыбкою до ушей,

превозмогая стужу

 

ненасытной жизни и смерти,

мы вырвались из круговерти.

 

и с тех пор я не вспоминаю,

что жизнь бывает иная,

что лезвия санок и шпилей

светятся отраженьем

полублокадным или

движением перед сраженьем,

где мы себя забыли.

 

 

5 апреля 7:

 

* * *                     #

                              Олегу.

 

тебя я пару лет не вспоминала,

погрязшего в кастрюльках и пеленках.

вот если б я была твоим ребенком...

но похоронка обо мне зияла,

и втягивала память о тебе:

в наручниках и вывели из зала.

 

меня читает только кгб,

но разных стран, спасибо им на этом

(авось да поумнеют, и ответом

я их снабжу досрочным с канапэ,

задрав коленки не с того ли света,

куда заказано спешить толпе).

 

как я жила? не замечая суток

в своей тюрьме. когда тебя пасут, так

спасут случайно, может быть, от слов

излишних и движений осторожных:

мы все замешаны на бездорожье

под музыку приспущенную псов.

 

меня тошнит от кремового торта, -

не токсикоз, но пзк* и спертый

дух родины, просвечивающей

из всех щелей, просверленных на память,

куда на запах щей так больно падать

и просыпаться меж твоих вещей

 

кастрюль, пеленок и стихов под хмелем.

шприц подбери, - да и твоя емеля

размотана по истеченье лет,

где не было меня, не оказалось,

из зала вывели, чтоб забывалась

в чужих наручниках под пистолет.

 

как я одна была? как все, вповалку,

в избе горящей, где себя не жалко,

поскольку все едины пред огнем.

с конем управиться так я по-русски:

мои мальчишки брошены в кутузки,

мои мужчины на войне о Нем

 

не вспоминают и кричат гортанно,

перелопатив дулами те страны,

где мы с тобою мысленно живем,

но не встречались... я с тобой прощаюсь:

ты стал мне мал в кастрюльках и пеленках,

любви земной, чадящей на лету.

 

тебя не пустят за мою черту,

накуренного рваными стихами,

несостоявшегося... - затихая,

вот только, дура, слёзы оботру -

да, с петухами, нет меня к утру.

 

                          *политзаключенные

 

* * *

 

да что страну! три года я ребенка

не видела, не слышала впотьмах.

да что по-русски! я теперь по-птичьи

карабкаюсь по притолке в домах.

где та сторонка? сторонится, пьет,

не в красный угол загнана, а влет

гвоздем прибита и дождем заштопана

родимая, заглохшая, да чтоб она...

 

* * *

 

по натянутым проводам

узнаЮ я тебя и себя.

 

думала - не отдам.

 

зря думала, по годам

сочтены, как деревья,

и подрезаны впредь я

отказываюсь шелестеть

в эту липкую твердь,

оскалившуюся на нас.

 

только приняв смерть

на грудь,

понимаешь сейчас

что-нибудь.

 

* * *

 

я научилась в памяти гулять,

раскланиваясь

                         с буниным, набоковым, -

не то что мне теперь не одиноко (вы,

дай бог, не знали этого, как ять, -

пересекая невский, красться вспять).

 

предпочитаю спать, не просыпаясь

к утру: заметишь палец хапнешь руку

и различишь знакомые черты,

и отойдешь. а мне еще томиться,

где эмиграция на ты разлуку

зовет (кис-кис, - и брысь опять в темницу).

 

я поздно поняла, что от меня

зависит мир воображенья: спячку

на вдохновенье выменяв, задачку

решить, где не найдете вы меня

средь зАмков на песке, - в морщинах заткан

лоб океана, дно его ребристо,

и замкнут горизонт, и серебрится

висок прибоя, сдержан и высок.

 

сквозь пальцы пробежит и мой песок,

омыт волной прилежной заграницы,

от памяти ее наискосок.

 

 

6 апреля:

 

* * *                 #

 

что сказать? не надо было детей, -

чтоб не мучились в неизгладимой степени,

листьями карабкаясь по стеблю и

вверх или вниз, не видно там в темноте.

 

что посметь? наперекор Ему,

но согласно судьбе и бездорожью,

скрючена, закована и стреножена,

я разрываю клочьями эту тьму.

 

что запомнить? не привыкать (не жди!),

не бояться и не надеяться: камера

помаячила, испытала и канула

туда же, куда окурки, рабы, вожди.

 

если ты пишешь то сочиняй, как бог,

мир, - все равно он недосягаемо плох. 

если ты в угол загнан то из угла

ты различаешь ту точку, где я была,

и, на стене рисуя все тот же стикс,

ты не меня, но себя наконец достиг:

 

тронь за плечо. ты дышишь еще, браток!

вот тебе неба подземный, сухой глоток,

не захлебнись им, - там в выси, когда разряд,

не оступись, брат, -

                                  не поверни назад.

 

 

7 апреля:

 

* * *

 

тропой  звериной, ленинградской,

на водопой от казнокрадства,

от казни приторной пропой

неву. на вы мы стали, братцы,

под этой царственной стопой,

змеЮ изжалившей, изжегшей, -

но стих ложится злей и жестче,

чем стикс, разверзшись под тобой.

...........................................

мы вышли там, где не бродила ночь,

и не признало зеркало оскала.

вот так ступала маленькая дочь,

себя не помня, - я ее искала

и не нашла: мы разминулись, день.

и мне помочь и суетно, и лень.

 

я мучаюсь, что на пороге гость

не к нам, - они всегда проходят мимо

своей благословенной половины.

- лавина света и родная горсть

земли

           услышат,

                           как скрежещет гвоздь

о доски (брось о грустном, это глина).

 

и я пугливо озираюсь:

                                      столп

еще на месте, как мы ни лизали

зады, ботинки, кафель на вокзале, -

а не разъехаться навеки, чтоб

не вспоминать себя. ну вот и сын

смущает сны среди своих осин.

 

ау, ты где? узнАешь ли в лицо,

в то пальтецо детсадовское вмявшись

плечом стальным, дыша смолой и мятой, -

куда влекло тебя, заподлицо

оставив нас на перепутье судеб, -

там, где отныне никого не будет?

 

забудешь голос. - он тебя кольнет,

прервав полет на переправе птичьей,

когда ты сам сойдешь в другом обличье

из этих опрокинутых тенет.

 

сухое тело веселей горит.

а что мы были на земле в мимансе

так и меня там звали только мамсик

за то, что расставаньем подарит,

цветами убираясь восвояси.

 

но т а к одна?!. ни богу, ни толпе, -

вся в маргаритках, золоте и звоне

пустом, - я возвращаюсь, и в поклоне

самой себе на лезвии... тропе

звериной вою - питерской, сквозной.

 

тень-ангел рукоплещет за спиной.

 

* * *

 

строчки мои растасканы птицами в гнёзда:

воздуху мало поэтам чужим, нездешним.

что я была скворешня узнает поздно,

что меня нет уже вчера неизбежно.

 

вот я вчерне стоЮ еще, озираюсь.

ревности нет, и зависть меня не грызла.

я провела это скользкое время, аист,

в камере с видом на рейн без огня и смысла

 

так и вела я, нарезом да по живому.

клекот кипел, заливая мое наречье

птичье, трехперстное, что не подвластно слову:

олово в горле застыло - как время, вечно.

 

* * *

 

не насладиться. не вкусить. не взять,

не то что соком истекая, - светом

за обшлага, за рукоять воздетым, -

дотронуться, пораниться нельзя.

 

но можно рассчитать круговорот

взрывной волны от стен кремля и лечь

не под цунами, где по пляжу вброд

струится дна морщинистая течь, -

 

но можно вычислить обвал в горах,

и по ту сторону в поту и пене

разглядывать себя в иных мирах

на точке замерзанья и кипенья,

 

когда они сливаются в час волка

и опрокидывают в небо войско

пустынных звезд.

 

* * *

 

не дай-то бог вернуться мне собакой,

обгладывающей да нет, бегущей

костьми туда, где факел стерегущий

передавая, обронили в свалке

на шерсть огонь, и там разит паленым.

не дай мне бог продолжиться младенцем,

когда весь мир качается, спеленут,

чтоб не видали брюха, полотенцем.

не дай мне бог травой пробиться в камне,

и, воскресая по весне березой,

кивать на ностальгию, кулаками

расталкивая, - помирать к морозу

и пол мести, листву роняя в бане

тюремной, - это было все по кругу!

но дай мне, бог, секунду прозябанья

под бьющую твою наотмашь руку.

 

(лучший вар. полной строки и руку.).

 

 

8 апреля:

 

* * *

 

тихо, не вспоминать

ни тропЫ, ни берлоги.

ни травЫ приминать

(задирай выше нОги),

не вдыхая дурман,

ни болото раззявить,

ни в дырявый карман

память горлышком вставить,

пробку выбив. замрешь,

окаянная дрожь.

нету дома, и дом

с постояльцем сгорел.

невесомы на том

конце жизни лесА,

- так же ждут на горе

не тебя небеса.

 

 

9 апреля:

 

* * *

 

что будем убивать? во-первых, день.

погасим луч, дрожащий на реснице, -

особенно тогда, когда он снится,

перебивая в кровь напевы те,

что птицы пели, мамина трава

(нет мамы, а на родине жива;

нет родины, отечества, отца:

от времени испепеляются

гонцы, но нет и времени уже

на произвольно взятом вираже).

 

вилОк белокочанной это есть.

дождь, разъедающий под утро жесть.

червяк ползущий пахнет огурцом, -

все то, что было родиной, отцом.

 

но вот что мне убить всего трудней

так это речь. и музыку по ней.

ту горечь слОва, переплеск озер,

произношенье, отблеск и каскад -

мой зимний сад, струящий до сих пор

меня назад.

 

* * *

 

как жаль, что я не проститутка!

не пригубить уже напитка, -

я институтка и вдова

соломенная. вот и шубка,

прожженная по рукава.

она дымит еще желаньем,

духами легкими, как сон.

а та красотка пожилая -

что вьюга, свищет под шелками,

целебной смерти в унисон.

 

 

10 апреля:

 

* * *

 

всё память освежеванная. шА мне.

прогорклым маслом пахнет и любовью

проклятое, живое изголовье,

и копошится вшами.

 

шершава штукатурка тех времен

заоблачных, заносчивых и злачных,

на золотом крыльце забытый мальчик

пытаем словом и палим огнем.

 

словА мешают, хруст на языке

песка речного, пескаря живого, -

произнеся единственное слово,

сожмешь синицу намертво в руке.

 

я всматриваюсь в облака, - жужжит

не мной исполосованное небо,

и мне туда, где (если бы в огне бы

увял) стенЫ раскрошенный самшит,

 

кусок обоев стружкой, ржавый клоп

и две мои собаки, несравненны,

бегут куда-то в сторону геенны

бочком, как я, пока не крикнешь стоп.

 

 

11 апреля:

 

* * *

 

так интересно за собою наблюдать:

вот отлетаешь от земли прилежной,

и навсегда ложится белоснежный

под ноги наст, но нет и ног у нас

там, где твой взгляд качается пустой.

начнем опять, тот выстрел холостой.

там будет много света и тепла,

огня и свиста, тишины прозрачной.

там нет подробностей, где я была

при жизни, и где выход мне назначен,

поскольку я ведь более проста, чем

казалась детям в морге со стола.

все только наслажденье и зола,

замешанные на сухом страданье, -

Его заданье. Он придет за нами

туда, где нету

                        нас,

                               добра и зла.

 

* * *

 

лицо позабыла, но помню тень

всю жизнь и весь день.

гУбы, выпачканные бараньим соком,

о жестоком не шелестят.

и черничная мордочка

сплевывает жука,

но не топит котят,

пока

солнце скатывается к закату

за хату.

 

 

20 апреля:

 

* * *

 

мне так больно тебя отрезАть

по улыбке и жесту,

по всплеску рекИ за окном, -

а что у меня еще есть?

 

в памяти лед по жести

гремит это значит, был дом,

 

вместе бЫли мы, - или нЕ были,

и я заглядываю: а нет ли тебя

в доме растаявшем том?

 

* * *           #

 

клаустрофобия не выйти из себя.

сознанье тесно, а глаза закроешь

там солнце, фиолетово до крови,

сквозит, сухие листья серебря.

 

давай сыграем. нет, еще не в ящик.

по-настоящему иди, с оттяжкой,

не с этой пешки путинской кривой,

 

что в зеркале сама себя обрящет,

а где народ струится в рукопашной

по трещине, - ты на передовой.

 

из камеры, отравленный, с одышкой,

без имени как бы чего не вышло,

я не скажу, - ты взглядом поведешь

 

полкИ. так, сокращая расстоянье,

жизнь увеличивается за нами,

произрастает истина сквозь ложь.

 

* * *

 

даже дант не остался в друзьях,

                                                      не то что вергилий.

окончательно время нас растащило.

                                                             и хаос

из осколков зеркальных и взглядов

                                                            составила память

на беспамятстве,

                             перешагнув через гете - по нотам,

через голову бога к подножью,

                                                        где на подмогу

не взываешь к родителям,

                                             испепеленным попутно

и беспутно, понятно,

                                    поскольку и полночь к полудню

все пронзительней льнет

                                          и торопит себя, спотыкаясь.

(стук копыт это дьявол спешит,

                                                         а его из помойки

отражает поэт заблудившийся

                                                     перед расправой,

и еще одна женщина

                                   все примеряет веревку, -

хороша ли обновка на каме, -

                                                   своими руками).

 

* * *                      а.с.

 

влюбиться в привидение, фантом

экранный, - и неважно, что потом;

а во вчера оглядываться долго

не получается, поскольку нет вчера,

и жизнь вчерне проходит втихомолку -

и я вприглядку с ней, из-под пера.

 

я к ней вприкуску приложима телом,

туда, к обрыву, к насыпи, вприпрыжку,

где не рифмуются огонь и снег

с агонией, - ах, бабушка, слетела

на черновик: я не простилась с ней.

 

возлюбленным, конечно, дали вышку,

а бабочка увы, хватила лишку,

на целый свет бросаясь по весне.

 

                                     (*гончаров, блок).

 

 

 

21 апреля:

 

* * *

 

как подступиться к этим платкам и ресницам,

вечно опущенным и шаловливо пушистым?

стать бы такой же, вернувшись на круги своя

к деду, покоящемуся, где камень крошится,

и от стенаний муллы ускользает змея

в склеп родовой. это песня моя. это я.

там, за горами, друзья мои видят сквозь небо

мертвых живыми, и там отряхнется от снега

родина общая наша, - иные края.

 

* * *

 

я - маугли:

 

я десять лет в плену Свободы

растрачиваю

прихоти природы;

могла ли я

очнуться и дожить

уже неважно,

так как влажность речи

иссушена тоскою, и далече

сей путь земной

                            не завершить,

а вот бумажный

дело встречи.

 

* * *

 

только не замолкай! хоть бы тенью

мелькни, когда на коленях

в той позе стою для молитвы,

которая лишь и прельщает

священников да собак.

 

пока отобью ступени

лбом горячечным, - а никак

не прорваться туда, в голубой

вздох морозный, где мы с тобой

без

      рифмовки венозной, -

когда живут натощак

и думают, что не поздно.

 

только не улетай, скрестив

на груди рУки и взгляды, -

без тебя не будет пути

по ту сторону ада.

 

 

22 апреля:

 

* * *            Ю.Тарнопольскому

 

мне интересно, как качается листок

стиха, что не кончается в пространстве, -

накачиваясь постоянством

и протекая сквозь песок

и пальцы музыкой, лучом,

а я при этом ни при чем.

 

* * *

 

так снизойди и мы поговорим,

душа-подросток, - ведь и я когда-то

была тобой, крылата, угловата;

 

повременим еще, рукотворим

твой третий рим в тяжелой голове;

 

как мотылек, забившийся в траве, -

забывшийся перед рассветом

чужой судьбы, сквозной планеты.

 

* * *

 

иди, брат. восстанавливай народ.

с победой будет дел невпроворот,

забывчивости от вина и женщин

(вина не пьешь ты, но виной завещан

смещений и потерь круговорот).

 

и кровь разит на память, и вода

стыда не оставляет. ни следа

от нас, теперешних и дерзновенных,

там, где барашек волн отплюнет пену.

 

 

24 апреля:

 

* * *

 

интересно, на каком витке пытки

я замру, оставив попытки

проталкивать вдох из глотки?

 

на каком кругу плетки

заканчивается улитки

спираль, до сахарной нитки

 

истончаясь?

 

* * *

 

превосходящая сила будущего,

сухой остаток нашего пепла,

тепло отдающего, чтобы окрепла

та девочка, что была мной

и предвосхищала

начало.

 

* * *

 

когда с иноверцем горишь на одном языке,

тогда иноходцем зажатое время в руке

взывает к отмщенью у смерти своей на краю,

и я эту землю по-новому словом крою, -

раскатисты горы, туман наползает, и снег

струится обратно, отвесно, в ответе за всех,

кто неупокоен, и нас подбирает в строку

на полном скаку.

 

NB: это стихи сосуществования, проникновения. Кратко, но на одном непрерывном дыхании. Я жду момента (катарсиса), когда строка позволяет заглянуть за грань, в последней точке туда. Иногда это рабочая расписка после перерыва: я пишу набело на экран и сознательно публикую подряд в тех медицинских и дальновидных целях, для которых умер Сократ. Без малейших сравнений.

 

12 мая:

 

* * *

 

как гобой, завишу от погоды.

за тобой перетекаю взглядом

ладно б, видела тебя когда-то,

но и здесь меня слепило солнце!

недопитою река осталась,

недослышанным простое слово,

недосказанной чужая воля.

 

* * *

 

никому не нужна.

ни тому кораблю

утекающему,

что люблю я пока еще.

 

ни ему, разумеется, -

обниму себе деревце,

 

дай бог корни удержат его наплаву:

для того я живу.

 

* * *

 

не буди меня, мне снится жизнь

зачарованное слово,

зачеркни и сверху вниз

мы с тобой пройдемся снова

по еловой дышащей тропинке, -

мы в обнимку, может быть, бежим.

клякса.

            ну, еще один нажим!

 

* * *

 

на розы броситься шипами.

колючку вбить, прияв, как братство.

и раствориться, полной сил,

в скупой природе монастырской,

сбежавшей в горы, как слеза.

 

- шептало рабство, бог просил,

а я была еще настырней,

когда не против ты, а за.

 

 

13 мая:

 

* * *

 

в гестапо ночь. сначала были мы.

на рубеже анестезии, -

зимЫ, где мы просили у тюрьмы

забвенья, отпущенья для россии.

 

от опущенья ломит поколенья, -

нет ощущений, чувств, но состоянье

устойчиво, как лед под каблуком,

когда струится он под кадыком, -

 

и кулаком его, чтоб ни о ком

не помнил он, заглатывая знамя

по древко.

 

* * *

 

кошу траву, пока что дети спят

среди слепней, затменья и опят.

вот маргаритки обхожу в траве,

коровкой божьей прячась в рукаве

того, кто помогал мне затупить

по острие, и не давал допить

за тех, кто в.

                     пока что дети спят - 

они уж

           старятся до оводов.

я стерла руки. выдерну, без поводов.

о камень звякнула, - поет коса!

и так всё

               приторно и молодо, -

отводит солнце красные глаза.

 

* * *

 

                 Мне б ходить в черкеске и папахе,

                 А не в этом глупом пиджаке! А.Галич.

 

я вспоминаю жизнь и не могу

припомнить и забыть ее. детали

с обратной стороны медали

выскабливаю, на лугу

пасу коней и думаю о ней.

картина репина, не ждали,

из пепла восстает герой

чтоб рухнуть солнцем за горой, -

но мне-то умереть не дали.

 

* * *

 

досиди не высовываясь. теперь уж недолго осталось.

так и быть, под подолом припрячу тебя, не заметят

ни солдаты, ни дети, о чем ты там во весь голос

песни пьяные будешь дуть, вызывая на жалость

таких же ручных, что смерти недопололось.

вот косу-то я выдерну, заточу острие о камень, -

 

да своими руками!..

 

* * *

 

мне остается ангелу сказать, -

он сквозь пространство шелестит и слышит.

он ждет меня: она почти не дышит.

он жжет меня, чтоб слово осязать

и нас лучом пронзительным связать.

я для него прихорошусь, чиста,

меня считают песенкой с листа,

припишут по пути многоголосье,

но опрокинет память высота:

я нас обоих не узнАю вовсе.

 

* * *

 

человеческим языком

я уже говорить не пытаюсь.

не откроет мне

небо таинств, -

если кроме нас, то о ком?

 

если крови нет, а болит,

это мысли вечное эхо

по дороге степной пылит,

по которой ты не доехал,

 

на которой столбы стоят

соляные, и разминуться

предстоит, когда предстоят -

перед тем, как сюда вернуться.

 

* * *

 

мне жизнь тесна. снимИте мерку,

а что там будет на поверку,

в сухом остатке?

так, тетрадки

и мысли в чутком беспорядке,

и эти чувства не горят.

так после взрыва только прядки

аукнулись нам от ребят

в горах, прострелянных под сердцем,

где я брожу единоверцем

и замыкаю даты в ряд.

 

* * *

 

речь моя лижет берег россии, как волны,

накатывая и лакая, а под языком

тает ментолка памяти, анестезии

во все вОйны

                        плач

                                ни о ком,

пока палач

                  капюшон поправляет, сползающий

на глаза

              по самое лезвие

и повторяет вопрос, безответный пока еще:

- а если я?

 

Следующая подборка