Поэтический дневник (часть пятнадцатая)

 

Предыдущая подборка

 

22 октября 2006:

 

* * *

 

каждую осень повторяешь ты мне предложение

не то что в стихах, но и проза теперь неразборчива.

ты забудь, что была несговорчива я, и движение

замедляла: немое кино придает искажение, -

вот чего я хотела в дыму всесожжения отчего.

но настраивается оркестр, и смычок тополиный

задевает за шляпу и тащит по лужам, взметая

отраженье свечи, - да и моста, что я запалила

на прощанье, с коленей гранитною искрой взлетая.

вот и чайки вернулись к холоду, немоте.

те же ли самые? качаются на кресте

и не смотрят в глаза, чтоб и я не узнала по почерку

неоконченную строчку следов: эта почта

запоздала.

                 а что я согласна

закатилось и эхом погасло.

 

* * *                               #

              А.Литвиненко

 

подведем итоги на полдороге.

 

разменна родина, - остается дым или привкус

пепла, пока не окрепла (а был же искус

не туда свернуть самокрутку!),

но прикус, что ли,

подгулял для воли и языка чужого:

могуч,

           велик,

                      не прожеван.

 

проржавела по первопутку тропа обратно:

зарастает всё, многократно.

 

схоронив любимых, и близких песок

                                                               сквозь пальцы

отструив; детей приструнив и выведя в люди

из себя, остается в черное зеркало пялиться, -

кто ж еще меня не забудет!

 

я прошла сквозь голую славу и уцелела,

не задрав головы и жертвы той первой встречной;

я свою подставляла, когда били справа, - слева,

но чем дальше чужая хата, сверчок запечный,

тем проворней ищейка моя томозит по следу

и по снегу кровавому рыщет, где дел заплечных

мастер корчится а что никогда он не кончится,

верю слепо, - но в чем мы бессильны, трюмо,

то от бога проходит само.

 

занавесим платком и споем

на троих, напоследок, - вдвоем

ты уж точно всегда, и вода

по небу разносит круги.

и все то, что мне не с руки

ночью,

            случится днем, -

без меня,

               вопреки.                                              

 

               (Это ст-е А.Литвиненко прочел 22 октября).

 

* * *

 

зацепился чулок, и на сторону сбился галстук, обласкан,

пеплом присыпан, узлом затянут на память, -

не буди меня, милый, - могилы была я готова

приобщиться: пес так натаскан, а бросили камень

позабыл и вприпрыжку, кубарем, если насыпь

еще держит на том переезде, где дым веками

или пар. впрочем, пары на спор перебивались, -

ну что сор из избы выколачивать! вот подушка

как подружка, пожалуй, еще не совсем остыла,

а твоя ли какая мне разница после жизни?

 

* * *                       #

 

эта акула с иголочки президент, как презерватив,

на всех налезает, но рвется, где тонко, ребенка

поперек обхватив: кто всевластен, императив

под себя подгребает, и долго коптит воронка

 

от народа, уродливо согнутого в крестце, -

на кресте раскачаться, и в вечность, да не пускают

грехи - или гвозди из этих людей. в конце

туннеля всех не собрать, так как мы расплескали

 

самое главное, но напрягается память:

она что-то знала такое и ищет сквозь слезы

старые камни, куда было больно ей падать,

а подниматься еще тяжелей, без наркоза

 

разбрасывая друзей по психушкам и нарам,

в эмиграции, на тот свет, где недаром отдых

нам вменяется, и перебор гитары

в стоне сходится с цепью, и отраженье в воду

 

прячет

           прошлое.

                           эй, погляди-ка, завтра!

это затхлое эхо от наших былых деяний,

и по запаху пороха не опознает запад

меру рабства: нет миру до голубых зияний

 

любопытства. но в потолке или крышке гроба,

вижу, туча, - ее наддать, и сползет налево.

из последних сил приподняться обвал и грохот!

и свобода, -

                    как совесть моя велела.

 

 

8 декабря:

 

* * *

 

дочь может пнуть. никто мне не сказал,

что стать легко соперницей, убийцей,

не пожелай и ты кому-нибудь

в такие дебри углубиться

и заплутать.

                     - ау! остановиться.

 

сын может камень бросить, и вода

круги хранит, - а я-то молода

вчера была, склонясь над колыбелью,

где вместе мы и плакали, и пели.

где, путая любимых и мужей,

я отводила взгляд из-под ножей.

 

еще мои родители не всё

солгать успели, дай им бог здоровья,

и мы, одной помазанные кровью,

не узнаём друг друга в зеркалах,

когда я их качаю на руках,

грехи им отпуская в изголовье.

 

а кто отпустит мне проклятье, кто

испепелит смирительные гены?

как люди,

                 мы проникновенны

друг в друга и врага, -

                                      как звери

и боги, отойдя с дороги,

отряхивая снег и прах,

мы смехом побеждаем страх

и повторяемся в неверье.

 

 

* * * 21 декабря.

 

женщины разговаривают

                                           с выкинутыми детьми, -

нет, не выброшенными,

                                        и грошовые погремушки

(ты был или не был?)

                                        возьми,

мой невыношенный, -

                                     протягивают через годы.

 

уходят мужья и правители.

                                              не разбирая брода от горя,

и я им кричу: вы не видели?!

не пробегал ли ребенок

с моими глазами

                            и вашей тенью,

не примелькался ли он мишенью,

или его вы не выдали

смерти в белом халате?

 

- на всех матерей не хватит.

 

 

9 декабря:

 

* * *

 

струя шампанского летит на снег,

и алкаша фонтан стреляет рядом

на шкурку мандарина и стекло

еловое, растоптанное взглядом.

 

 

Январь 2007:

 

* * *

 

взять алмаз и по небу пройтись,

осыпая лучистую крошку.

не прощайся, - простись,

на дорожку.

что забыла спросить и сказать, 

узелок развязать, а на память

разве встать?

больно падать.

и на голос лететь, и на взгляд

жизни хватит, а смерти не видно,

дети застят

и ты, половина, -

тень, вплетенная

невпопад.

 

 

3 января:

 

* * *             #

           Ахмеду С. (невесомо).

 

давай встретимся после войны!

мы друг друга узнаем по почерку,

снегом ягода будет подпорчена, -

сладковатая кровь тишины.

позовем александра и анну,

пусть они нам расскажут, что будет

по ту сторону недостана,

а мы им ответим, что есть.

весть благая случится, - ей-Богу:

Его оставят в покое

и не будут делить на религии,

от порога наискосок.

это время придет такое

на слабый мой голосок.

у пирамиды хеопса

мы встретимся после войны,

друг другу видны вне плоскости,

раскачиваясь до луны

на перекладине света.

- говорили, мы были. и нету.

 

* * *

 

прощаюсь

                 с жизнью, как когда-то

                                                           с домом.

не поминай. я ухожу к другому,

он ждет меня за тридевять земель,

из-под земли

                      к зиме готовя, - милой

не покидай. а берегА могилы

на память гроздь рябины берегут,

река дымится. падают. бегут.

 

...из половицы гвоздь торчит, осколки

от рождества блестят, на книжной полке

недостает раздаренных друзей.

музей при жизни, склеп у изголовья,

всё оставляю: прочерк - и с любовью

две даты, - кроме жизни всей.

 

шаталась я, пришпект московский, невский

жуя, как хлебные довески,

нарез гранитный провела

через березу, захлебнувшись соком

в тоске о главном, о высоком, -

напрасно эха я ждала.

 

любимых проводили мимо,

конвой сжимался, за невою Лета

не вижу. падают. бегут.

уют последний там, где слова нету,

где взять с собою только тень от света,

летя навстречу вам ни там, ни тут.

 

* * *        #

 

мусорА мои, мусора,

ни имен, ни лиц нумера.

память рваная, и в расход

совесть пущена: спи, народ.

снится дальний кандальный звон -

и вечерний под хруст ворон.

воронок ему, вороват,

по судьбе идет, виноват.

хорошо ему на печи,

прожуют его стукачи.

прокати меня, мой народ,

до тюремных своих ворот.

 

 

6 янв.:

 

* * *             #

 

я стою над оврагом,

пока меня не пристрелили.

солнце зашло за бумагу

вот моя пристань, или

вот моя вотчина, память,

неглубоко мне падать,

недалеко мне видно

жизнь моя половина.

 

 

7 янв:

 

* * *

 

повидались хоть во сне.

подучи меня, направь,

огради от переступа

перестуком через жизнь.

как ты там один? держись.

 

не печалься обо мне.

не сгораешь ты в огне,

и опять спасешься вплавь.

 

но не выйдешь из реки.

не разжать мне кулаки.

не найти твою одежку,

вором пропиты носки.

 

от сандалий след не смоет

эти майские пески.

 

нас течением относит, -

мы и мертвые близки.

 

 

8 янв.:

 

       * * *              #

 

потяну винцо это значит, не той религии,

в которой уютно,

                             и зря раздают регалии,

но еще больше воротит там, где прилюдно

рыдали и раздевали.

 

корвалолом, но не карнавалом,

и водой по зубам леденящей

встряхивайся, лечись:

                                      испытуемый мальчик

просаживает мою жизнь

 

в камере на четыре,

                                 где по одному в затылок.

на общем фото застыла

ошарашенная улыбка отца,

ошалевшая мать, до конца

не понимающие этой черствой молитвы, -

 

а мы могли бы...

там, где ложатся в горах

тени

        на лучи погибшего тела

там я в теме.

 

где отступает страх

и не чувствуешь боли

на фоне тюремной воли.

 

* * *              #

 

сладость ненависти

                                 того, кому помогал.

скудость неистовости

                                     запретной, тюремной весны.

куда не докинешь блесны:

                                             лягушачий кагал

наяву видит сны.

 

ты из милости

                        подаёшь проходящим в тумане,

пока эта гнилость искрит

                                           и встречает дождь

накрапывающий:

                             и ты точно так же пройдешь,

вверх ногами.

 

авось тебя встретят, как здесь,

                                                    острием осоки,

пухом камышным,

                                водой звенящей кандальной.

может быть, люди

                                остались в Его поселке,

если всевышним забыты в едальне.

 

будет собачка скулить

                                      на домашний запах,

станет белье хлестать на ветру в полоску.

это восток опять уходит на запад, -

кто там на память влачит за собой березку?

 

и понимает про круговорот и вечность,

про быстротечность лужи и отраженья

без выраженья лицА дорогого, - ведь нас

расставляют в пары по росту

                                                и напряженью.

 

* * *

 

ворошу подметкой оторванной листья, труху,

муравейник осевший, опавшую душу, камыш,

горизонтом обрезанный, всплеском плотвички в уху,

переливающуюся в тишь

на том свете памяти, где не сорванные грибы

остаются упругими без ворожбы,

а морошка уходит в трясину дурмана и мха

костлявым и мелким телом стиха.

 

вдруг ужалит: нельзя туда, не вспоминать,

опрокинется небо, навеет облаком блажь,

и полжизни отдашь за коня примять

ту траву и гриву на карандаш.

зверобой пятнистый, - кольнет игла,

бросит шишку елка, и белка смахнет хвостом

меня и крошки с того стола,

где разменяли дом

 

и то, что было родиной и семьей,

за стеклом дрожало зноем перед грозой,

и первыми ландыши слизывали нас с тобой

тяжелые капли, идущие на убой.

 

* * *  (простенькое).

 

что брат, тесно тебе или присно?

а воскресну тебя навещу я

в подземелье твоем, поднебесье,

где вдвоем на большую

медведицу

                  с разных сторон -

будем глазеть, и привидится:

здравствуй, мой астроном,

в виде витязя

выходящий из моря в дозоре,

из темницы в бойницу.

а двоится так это от горя

замылило наши лица.

 

 

10 янв:

 

* * *                      #

 

          Все будет хорошо у нас. Я очень упертый тип.

              Если чего-то хочу, то добиваюсь. Я выйду...

                                                           (письмо из тюрьмы).

 

             -Ну как голландка? сказал он. Греет?

             ...- Греет-греет! закивал я. Только кирпичи вываливаются.

             - Не дымит?

             - Не дымит. А.Битов

 

1.

починим зубки. не будут болеть на том свете.

не заплакали бы только дети:

вернут и разбудят.

 

я давно превратилась в птицу,

разговаривающую с ветром.

безответны твои глазницы,

выклеванные птенцом.

тЫ теперь будешь отцом.

 

убивать себя по глотку,

отпивая по капле

так слезы накатывали

уже на чужом веку:

 

молишься

так же отчаянно, непроизвольно,

как восклицаешь вдруг: мама!

 

2.

....................................

 

 

11 янв:

 

* * *

 

горящий труп встает и вьется, извивается.

в печи в полсакса подвывается, поется,

что ничего не забывается, - оваций

струится оцепь.

 

луна беременна намылилась, намаялась,

того и лопнет, мы под ней, задравши головы.

опять я буду неприкаянной и маленькой,

подай мне слово

 

там, где пустыня кочервяжится стоокая,

где, кроме бога, ни суда, ни пересудов,

где только с эхом я прощаюсь и здороваюсь:

и отовсюду

 

оно зовет меня, как память: мы ли были там,

и целовались, говорят, - и пели песенку?

а что вся жизнь до дна и выпита и вылита,

так остаемся в ней теперь навеки вместе мы.

 

* * *

 

какая разница, милый, кроме комфорта, -

ты там сидишь за решеткой, в землю упертый,

как ты выражаешься,

                                    упрямство сгрызя и ногти,

или Я тут, лия на высокой ноте

что не сказали, и силимся только сниться

друг другу с чистой страницы.

 

какое пространство нас отделяет от времени,

в котором мы не совпали, и в знак

                                                          горения

общего и гореванья, не слыша русский

я тут в хоромах и ты там в своей кутузке?

 

ты в одиночке, тоскуя навзрыд о дочке

в какой-то там франции, - я тут, с видом на точку

в конце беспутства, озираясь на родину,

пожравшую сына, забытого и украденного?

 

вроде мы дышим с тобой в унисон, строим планы

на троих, - тебе сидеть еще сколько

пять, четыре? добавят тебе, добьют ли

по амнистии, снова запрут уютно,

плавно истину переписав и скорбью

разорвав наконец мне пустое сердце?

 

мы, конечно, с тобой заживем на том свете,

я дождусь тебя! - что мне ответить, милый

взрослый мальчик, истекающий кровью

и временем у меня в изголовье.

 

ты закрой глаза, не мои пока что,

вдруг тебе там дочку твою покажут;

горы снежные, кони на них пасутся,

паром фыркая, пальцы твои вбирая,

и тишина такая что нет по сути

ни войны, доведшей тебя до края

пропасти, ни возможности наклониться

и отражение вспомнить: так изменился!

неузнаваем, по склону бежишь обратно.

вот же я, рядом.

 

* * *

 

в третьем риме жжет нерон факела,

долетает, остывает зола,

рот забила, слов - невпроворот,

это тело вырвалось вперед

от души,

               пока она плелась,

носом в грязь.

 

это тело на столбах висит,

нерасклевано, на свет сквозит,

и на тот потусторонний свет

мы оглядываемся и сверх

 

меры щуримся, ослеплены,

и в его тени тесней видны.

 

вот мы согнуты, преклонены,

вот мы стелемся нерону ниц,

и ни лиц у нас, ни цены

нам, продажным, нет, ни вины

 

в том, что носом душа клюет,

что проснуться ей невмоготу,

что на коль ее на кольЁ, -

победить ее немоту?

 

что не жги сердцА, не терзай, -

дед мазай придет и в мешок

сложит зайцев, так отползай,

за кустом его жди, дружок.

 

а душок от тебя что ты гнил,

что боялся ты за версту,

что колени протертые гнул,

и не мил ты мне, и не ту

 

выбрал ты стезю, - гниль горит,

а душа - с душой говорит.

 

 

12 янв:

 

* * *

 

след от слетевшей звезды

                                            или упавшего самолета ночью.

стаи зеленых попугаев,

                                        пунктиром прострочены,

                                                                                   стали блекнуть

в весенних ясенях.

 

мы на ты с тобой, гибель нагая и бездорожная,

                                                                                прижатая к окнам, -

не для меня ты. разве я

не для тебя, твой фантик, мокнущий в луже?

к тому же,

                 мне надоело болтаться

между землею и небом,

                                         богом и небылью,

ветром носимой.

                            эка невидаль, братцы -

тот свет не чёрен, понятно, - он сер,

неразговорен

                       и молчалив,

не затоварен

                      и не воспет он,

 

и я в очереди, уже неодета,

сама из последней силы

чего-то я жду еще

будущего.

 

* * *

 

что стОит, милый, посмотреть на свет?

и тени нет во тьме, и солнца нет.

побудь счастливым хоть во сне, - наутро

и не было меня как будто!

 

а что травою выпачкано платье,

а что искусан рот, и нагота

просвечивает, виноватя, -

так и сама ведь я уже не та. 

 

* * *

 

нога сползает как змея,

                                        шурша в капроне.

и вход

           закрыт вам, посторонним.

а он пусть видит, -

                                и птенЕц на ветке

заглядывает

                     в наши клетки.

 

а он пусть выплеснет

                                    шанель на платье,

не для него его

                          боюсь измять я.

 

на хОлмах грузии

                               от оспы

                                             хванчкара

в песок уходит, и струит жара

тюремных пыток сладкие извивы, -

 

а что

         хотите о любви вы

услышать,

                  павшие солдаты,

на постаменте замыкая даты?

 

* * *

 

человек растет как цветок -

                                               вдоль оси.

я чуть больше собаки и кошки.

ты спроси,

                   что мне видно?

                                             верхушки

кустов, -

               возраст речи и мысли.

по дорожке веселые блошки -

и душки

               ушедших повисли, -

сияя лучами хвостов

и повизгивая.

 

 

13 янв:

 

* * *

 

я всего лишь сестра милосердия,

а ты мой небеглый каторжник.

пока пыточная не рассердится,

мы с тобой, как-то же...

нам и радужно, нам и медленно,

и ленивые тучки памяти,

твоими ночами замолены,

назад плывут, озираются.

вот слежалась лесная опушка,

лист прилип к сыроежке,

дятел стучит, послушай,

и шестерит нездешне.

вот за стволом мелькнуло

платье ее в горошек.

- не догнать мне эха и гула

грозЫ, мой хороший.

дом и моя темница

сливаются в эмиграции,

мне легко к тебе наклониться

и до утра целоваться

на родном языке

и гадать по руке.

 

* * *

                 н.банчик товарищески.

 

я ухожу в песок. я уплываю

и называю напоследок вещи

родные: чаща рукоплещет,

река свивается живая.

 

вы меня сами убили.

в

  имени мне отказали.

бросили, не допили.

на лепестки растерзали.

 

или была я лишней,

битой, поскольку ближней?

или я выше голову

подняла на всевышнего?

 

или я крошки голубю

пожалела, и голую

гнали меня на площади,

так, не меняя лошади?..

 

вот я иду вне времени

с арабами и евреями,

возвращаюсь в пустыню, -

но об отце и сыне.

 

и напрямую с небом,

и несоборно, камерно.

поскольку меня ведь нету, -

не было

              на века меня.

 

 

* * *

 

отрываю я с корнем, по шляпку сдираю забыла

имя грибное, но запах его сыромятный

музыкой ватной играет у края могилы,

просит обратно.

где за валежник закиданы зайцы, медведи,

снег позапрошлый томился до сенокоса,

речка журчит, надрывается, что мы не едем

до сего года.

бьется форель, и фонтаном искрится осока,

небо высОко блестит, отражается смехом.

если б до срока, ах если б до смерти, без зова,

взял да приехал!

 

* * *

                            сыну.

 

а может быть, успеем попрощаться.

а нет не поминай меня как звали.

переживи весеннее несчастье

любви и отставанья на вокзале.

 

пусть он уходит, поезд, зацепивший

меня и рельсы, - поменяешь даты

в календаре и, замертво напившись,

даст бог - не попадешь к ментам в солдаты.

 

но если ты очнешься в одиночке,

но если выбьют все мои алмазы,

то, вспоминая звезды темной ночью,

ты не жалей о прошлом и не майся:

 

нельзя унизить никого, мой милый,

душа встряхнется и отыщет совесть,

а то, что свет в конце еще не видно, -

так и туннель не попадет под поезд.

 

пересечемся мы под облаками,

там столько наших соберется дома!

и будем

             речь тянуть

                                 глотками, -

так передай ее

                        другому.

 

 

(NB: Все эти стихи проще прочитать вслух: это полифония, высвечивающая смысл согласно пожеланию читателя).

 

15 янв:

 

* * *

 

дата рождения влияет на судьбу, 

дата смерти - на потустороннюю жизнь.

да ты знаешь уже, что венчик на лбу

как звезда расцветает, - на чьем языке там написана

эта истина,

                   что держись,

                                            укачает в гробу

все, что не было выяснено

на этом свете туманном и золотом,

молоком

               пропитанном

                                       (мёда

не досталось, но зато грозит кулаком

из малинника медвежья морда,

птиц распугивая на свете том

и ящериц, прыснувших молодо).

 

как ты думаешь, там стареют и умирают опять,

или спать нам некогда будет? а не узнать мы

можем друг друга? а - ?.. но вспоминать

там разрешат? и действительно ли бог с нами?..

 

ах как спешат заколачивать память

                                                             и эхо, -

только ему и до смеха.

 

* * *

 

приятней двигаться в пространстве, не во времени:

я не люблю ни вспоминать, ни спать.

и правда, милый, забери меня

туда, где были уверения,

и клятвы не посмели стать

реальностью: так не потрогать дождь,

как в детстве маленькую дочь, -

глядишь они уж не ручные,

все наши бабочки ночные,

мучные эти мотыльки,

летящие на свет руки.

 

* * *

 

так сеточка осеннего листка

просвечивает, как строка,

слегка укачивает, сблизив

младенца ли и старика, -

 

но деться некуда пока

от глуби, отраженной в выси.

 

ее приходится прожить

до капли, отстучав ступени

башкой лохматой, как прошить

стежками след от самолета.

прощенье?

                  да и был ли кто-то?

 

* * *

 

открыта свету наизнанку,

всердцах присаливаешь ранку,

причмокивая, как дитя,

и по дороге без путя.

 

* * *

 

твой взор причудливый дрожит, но не догонит.

а нужно мало: по твоей ладони

свет отыскать и выход из себя

все выше, в даль, туда, над камнепадом,

глядящим в терек или в лету, -

кого ты там призвал к ответу?

мне знать не надо.

 

я рада отблеску и брызгам: вот вода

так серебристо катится сюда.

а что лицо твое там под рекой

не различить я искривлю строкой.

 

* * *           #

 

                 Вот когда-нибудь мы сядем за чашечкой чая

                  и поговорим о высоких материях...

                                                                         (Из тюрьмы).

 

выпьем по чашечке чая

боль твою укачаю,

ты будешь пить за решеткой,

а я у себя на диване,

в двух эмиграциях, шелком

обитых в нирване.

 

прокуренных дымом отечества

и лагерей.

и тЫ можешь им обжечься.

но пей давай поскорей,

 

пока не вошел надзиратель

по локоть по нашу душу.

меня он стащит с кровати,

тебя но ты не дослушал:

 

пока он сопит и занят,

чай недопит простынет.

это монтень не знает -

чтО мы его простили.

 

сдавленного кандалами

только небо магнитит.

займись своими делами

и, здесь пролетая, выйди

 

на волю, на запах чая.

а я уж тебя встречаю.

 

 

4 фев. 7:

 

* * *           #

 

            С-Э. Ибрагимову (на смерть Сайд-Ахмеда).

 

Пока на брата брат идет войной,

И стороной проходит брату брат,

Он говорит тебе: побудь со мной

Умножь меня - и проживи стократ.

 

Пусть я отныне стану за спиной,

Ты за меня, мой старший брат, стеной.

 

Откинув сети снов и одеял,

Скажи им всё, что я не досказал.

Утри слезу, утрой мою обиду,

Открой глаза на то, что сверху вижу:

Не медом, - гноем источен Кавказ,

 

И Чернокозово от Моабита

Перетекает всем, чем я унижен, -

Выламывая кости напоказ.

 

Пускай светлей тебе смеется день, -

Не заслоняйся, вглядываясь в тень,

Там я слежу за планом наступлений:

 

Фашистов на Европу и Чечню;

Героев на то зло, что ничему

Еще не научило поколений,

 

Коричневую вечную чуму

Вздувая и калеча наши тени.

 

* * *

                      А.Барсукову.

 

я только завтра смогу узнать,

где теперь буду жить

в раю траву голубую мять

или в аду грешить.

не приглашаю тебя пока,

повремени, дружок.

вот тебе тени моей рука, -

сделай еще кружок.

на посошок не забудь принять

на грудь и на века.

будут привязанными при нас

намертво облака.

что мы не видели там, скажи,

вглядываясь сквозь свет

из-под ладони прозрачной? жив.

жив ты, раз тебя нет!

 

* * *

 

когда

          не полюбит

                              теперь уж ни птица, ни зверь,

ни человек, разумеется, на ветвях

слагающий палочки

                                      зарубки своих потерь,

боль укачивая на руках,

 

глазом вороньим посвистывая, крылом

беличьим помавая, лицом

дЕвичьим кудри встряхивая с дождем

и впотьмах,

 

утыкаясь не в такт

                               лбом

                                        в ствол

незаряженный,

наматывая тетиву, -

так зачем я живу?

- поцеловать мертвецов

там, под арестом, где виден конец концов,

переходящий в начало аминь начал?

 

и только дерево отважно и равнодушно

слегка придушит в объятьях меня, напоследок

не то что вытряхнув душу, но безоружно

приняв объедок, расспросит меня о бедах

безмолвно, и так и будет держать на весу,

пока лечу,

                  в освежеванном талом лесу.

 

* * *

 

Есть ли птицы, боящиеся высоты? И рыбы водЫ?...

                                                                                           Ася.

 

рёбра песка под волнами мое отраженье.

крабье движенье назад

                                       и рыбье уженье,

пЯтна лучей заостренных, расплывчатый сад, -

 

где ж мне назад...

 

водоросли отцветают, улыбки и солнце,

снег на ветру и слёзы струятся сонно, -

помнишь лицо? только имя, и то не полностью.

 

колется имя пальцами не твоими,

убиваясь над повестью.

 

* * *

 

пережидаю грипп как дождь, как ржавую грозу,

и вспоминаю, что сирень синель, в глазу блестит,

и во весь рост отряхивается, по ветке вдоль,

щенок, и смахивает боль он с мягких лап твоих.

вагон сморкается, поет на стыках и винтах,

и на пуантах ночь дрожит а думает, рассвет!

ну нет меня ни здесь, ни там, - заложена цветком,

я где-то между трех страниц блуждаю в облаках.

 

- а вы, мой ангел слюдяной, не плачьте ни о ком, -

какой вы ох, такой вы бог, какой вы ах!

 

* * *

 

в идеале двое мужчин и две женщины,

пополам затрещины и объятья,

перекрещены тени и платья

умножены дУши в теле.

а в общем, опять я

размечталась о том, чего не было

ни вчерне, ни набело, -

                                        и в самом деле,

почему это мне

выпало б то,

чего мне было

мало?

 

 

8 февр.:

 

* * *

 

забытое слово кулек,

расклеванный фунтик черешни.

влачащий пыльцу мотылек

далек от улыбки нездешней.

мы так же в россии живем,

где б ни были на том свете

блокадным пайком зажуем

все, что вам завещано, дети.

свет этот сквозит, и ладонь

теряет свою паутину.

и ждет у невы молодой,

живой и любимый мужчина,

он курит в кулак, циферблат

раскручивается назад,

и мы, как всегда, разминемся,

и зря по снежку разомнемся.

окурок блестит на граните

да туча летит на границе.

 

* * *          #

 

день мой страшен и суетен. он

призывает меня на поклон,

он будильником бьет по виску,

разгоняя ночную тоску.

 

и подпрыгивает, как собачка,

к подоконнику цапля ручная,

привычно хватает подачку,

и я свой отсчет начинаю.

 

повели пзк по земле,

и следы замели на золе,

и по птичьему троеперстию

я отыскиваю изуверства.

 

мише дали передозировку,

зауру привили желтуху,

неизвестный кашляет кровью,

безымянный земля ему пухом,

 

свете не дали разговора,

михаилу свиданья,

у этого кровь горлом,

а тот - уже на заданье.

 

борису сломали спину

отпусти, позвонок,

во имя отца и сына,

грехи наши, - спи, сынок.  

 

приговор звучит, наговор

это зАговор мне в укор.

по морозу волочат в коми.

забивают свежие колья.

 

отлетает моя душа

поспешай давай, побыстрей!

вдруг ты там своего кореша

застанешь еще у дверей.

 

обернется он и рукой

махнет на все на прощанье:

дом это вечный покой.

на выход! с вещами.

 

* * *

 

как женщина, закрываясь не надо,

опрокидывается наугад, а

ты, нехорошее слово, ставишь преграду

в виде, в общем-то, смертного приговора,

а что там в обществе принято мне придворный

чужд этикет.

                      возле арки главного штаба,

вечно сырой и прогдрогшей, - разматывая

полосатый шарф, греет руки мои прохожий,

напоминающий мне тебя, боже

праведный,

                    а все же обратно

мне никогда не хочется - в память

падать ничком. спасибо тебе, что зАмять         

перехлестывает стёжки-проспекты-дорожки

еще до подножки.

но иногда я смутно припоминаю,

и эта сцена немая,

уже безымянна, безлика,

будто луна, -

освещает мне путь одна.

 

* * *

 

от боли

ощущаю себя на распятье, и меня полощет, как флаг,

никакую, никак.

более

того, и по жизни влекома

чужой рукой,

и с листа стираема,

невзираемо на вечный покой, -

позвоночником и плечами

я нечто обозначаю,

от креста до нательного крестика

(я его не ношу, мне уместней

иные кресты, да крест

окрест млечный), -

я бесконечна

и одинока, как перст

еще знать бы в луче этом, чей.

 

* * *

 

все просто! понять,

                                 что никому не нужна

не жена и не вещь,

ведь ростом не вышла, или нежна

чересчур, и невечен прищур, -

 

мишура еловая, серпантин,

а человек один.

веткой стряхнешь налипший снег,

и уже человек.

 

не для всех, - но учишься быть собой

перед богом и под судьбой,

на четвереньках, впотьмах, в грязи, -

кривая, вывези! подвези

 

на полпути туда, где смех

и речи родной вода

струится, и где навсегда для всех

счастлива и молода.

 

* * *

 

кто такие друзья? это ветка соседнего ясеня,

семейство ворОн и сорОка,

они тебе день разукрасили

и нЕ дали срока;

это цапля, к окну взлетающая, -

дрессированная собачка:

так и живи, пока еще

мала ей твоя подачка.

гиацинт, распустившийся рядом

и требующий внимания,

и нарциссы под снегом, садом

окружившие, и германия,

горько пахнущая дымом,

и страница по-русски.

это и стало домом

в моей золотой кутузке,

где только я да зеркало

помнят одно и то же,

да судьба исковеркала

шагреневую нашу кожу,

безразмерную память,

от которой сама я пячусь,

под которой с ума я спрячусь, -

пойдешь налево,

                           направо,

                                          прямо...

 

 

NB: Некоторые стихи пишутся как пародии на декаданс.

 

* * *

 

подсядь ко мне в кофейне, у окна.

должно быть, я желанна и одна,

а не смеюсь так все еще не кончен

тот монолог: мой бог неразговорчив,

и я сама беспочвенна, лечу

(куда хочу, как ты уже подумал, -

а на свечу и кофе я подула,

притрагиваясь мысленно к плечу).

 

пока ты взглядом стрелку прожигал

там, где чулок перетекает в тело, -

клиент официантку прижимал

с подносом вместе, - вот и я хотела

тебе полегче что-то наболтать,

как на балах в иных веках, поручик,

но ваша рана тает на бинтах, -

сердечная, перетяну получше.

 

вам, как всегда, на фронт, мне, как тогда,

без молока и с сахаром, с пирожным

безе, конечно, в щечку, каторга

сопутствует слезам и подорожным.

трактир пустует, сучка не скулит,

зализывая бок заледенелый.

кто этот побирушка-инвалид?

мой милый, что же я тебе не сделала?

 

* * *

 

его вчера встречали вы,

сказал пришел по делу.

горючая печать любви

прикладывалась к телу,

 

горячий ток наискосок

свергал семью и душу,

сказал еще один бросок,

а счастья - не нарушу.

 

он говорил, колокола

его перебивали,

и нецерковные слова

уснули в одеяле,

 

он уносил их на руках,

и, потирая руки,

витал мой ангел в облаках

и там зевал от скуки,

 

потом был дождь, и смыло нас

и в зеркалах, и в речках, -

когда ж ты вновь придешь, не наз-

ывая это встречей?

 

 

9 фев.:

 

* * *

 

у человека лицо проступало

улицей через край.

так трава сквозь асфальт играла

блеклая, догорай

в такт любви, раздирая юбки,

пуговицы, крючки,

перья снежной твоей голубки

или окорочки.

а человек просил нащупать

путь в никуда туда,

где бы хотелось еще бы,

с кем уже - навсегда.

шел бы своей дорогой,

не поминая бога,

приминая траву, -

может быть, доживу.

 

* * *

 

щёки снегом тереть ноздреватым

или водки плеснуть с серебра?

ты в чеканке моей виновата,

отвечать перед богом пора.

ах ребята, пора мне, ребята

по задам уходить со двора.

гиацинт перед смертью темнеет,

и подснежником дева блестит.

мы теперь рассчитаемся с нею

для чего она ядом блазнит.

горький смех для кого сберегала,

да на двор за кого выбегала!

 

* * *

 

Хотя любая страна всего лишь продолжение пространства. Бродский, Посвящается позвоночнику.

 

любая жизнь всего лишь продолженье,

по вертикали сна и напряженья

выстраивается единый он,

подбитый нами с четырех сторон,

растущий на две, где пространства нет

и времени, - вот силуэт

из поколений.

 

любопытно, чьей

рукой он закрывает свет очей,

и от кого там застится он, бедный,

под океаном и над небом-бездной?

 

* * *

 

ни в масоны, ни в лауреаты прости меня, нобель,

эта небыль сквозит в указателях дао,

где деревья летают, увешаны бирками,

будто в морге, и ценниками моргают.

я сюда не хочу, я иду за кибитками,

да и фата-моргана моя не мордата,

и беременный лес расступается к ночи,

протараненный: черные слезы гепарда

гумилевым и богом впечатаны в щеки.

так и надо уйти: об тебя не споткнутся,

кто уже наступает рассветом на горло

своим щебетом птичьим. - и не обернуться,

потому что следы впереди серебрятся

на листве и воде.

 

* * *

 

она не видит замкнута в себе

и, кислород, как словород, глотая,

зайдется ночью по чужой судьбе,

очнется утром та ли я, не та я,

так в полынье оттаяли лучи,

так обнажились кирпичи  и бревна,

и как царевна спящая, заревана,

вернется к жизни, караул кричи.

как целовалась полночью тугой?

кому клялась до света и могилы,

над чьим плечом мерцал любимый твой,

с кем только в третьем встретиться могли вы?

а что не любишь, - мало, ненавидишь, -

так отряхнешься сквозь капЕль, изыдешь,

к самоубийству нет, не привыкать.

не стороной прошла гроза, измяла

лицо и душу, сон и одеяло,

последний снег, нездешнюю кровать,

 

пойдем, кукушка, век докуковать.

 

* * *

 

жизнь поверхностный сон прерывистый, -

не повеситься, и не выбраться.

ну а цвет лица - восхитителен,

понадеяться ан хотите ли?

ночкой темною не откройте глаз:

может быть, цветок в этот час угас.

между вами вдруг кто-то третий там

наклоняется да к моим цветам.

по пятам идет, нагоняет вас,

вы успеете на коня едва, -

опоздаете а часы пробьют,

и обоих нас на троих пропьют!

 

* * *

 

ловить губами запотевший бок черники,

зеленою букашкой задыхаясь.

себе на зависть

                          сдаться

                                       в ученицы

волкам и лесу, эхом затихая.

и, затекая ручейком смолистым

вдоль по стволу еловому и злому,

самой не мучить и теперь не злиться,

и навсегда уже уйти из дому,

где и не ждут, свечей не жгут, не прячут

по закромам ни слезы, ни стенанья,

а если плачут милые, тем паче,

хотя бы память будет за стенами,

вся между нами.

 

Следующая подборка