Поэтический дневник (часть четырнадцатая)

 

Предыдущая подборка
 

Документальные главы: 9 дней. Подорожная-реквием.

 

После начала и в конце написания цикла ушли из жизни мои близкие люди Ольга Бешенковская и Юрий Тола-Талюк. Светлая память!

 

1. Всеразрушающее время (Брюллов).

 

ночью встаешь,

задевая костяшками пальцев дверной косяк,

хрустя вестями:

                           ты у себя в гостях.

закрываешь книге лицо

                                        и ставишь чай

заподлицо, невзначай,

мимо закапав имя

                               под мыслями не моими.

- ему отвечай.

 

с начала начАл:

вот и все отболело,

                                 завяли искусственные цветы.

проволока никогда не вмещалась

                                                         в строку,

лыком и солнечным лаком

выходя в небеса, где на всем скаку

Ты

не сумел - и заплакал.

 

одинокая женщина смотрит

на Твои протертые локти, коленки;

в нетленке -

город-оборотень

из подворотен,

                          где в лужах смеркаются крысы,

где мы выросли и, как компьютер, зависли:

 

бессмертие перезагрузка,

организм сбросили и запустили

телесную шкурку сырого инжира, -

не по ранжиру, в могиле.

 

шаги отсчитывает время мое и твое

навстречу друг другу, по кругу.

смерть

            перекусит нитку связующую,

а я с тобой в обнимку воюю еще,

кромешный читатель, выходящий из облаков:

ты

    будь

            таков.

 

2. Делоне: Чтобы вновь не настиг Петербург.

 

рюмка водки с коркой хлеба. с горкой. горькая во льду.

я сюда, ребятки, с неба, с богом, выбегу. найду.

по щенячьим голосам,

по тому, чему молиться каждый выстрадал бы сам

 

под березовую кашку: родина казенный дом,

где цветами нараспашку - наш-то квазимодо!

люизит геранью пахнет;

                                         прелым яблоком фосген,

сено к носу;

                     и с откосу - в хрен с горчицею, ни зги

 

от иприта не видать;

                                   через фунтик сплюну кровь,

набухающую в горле: у чахоточной прогоркли

в глОтке свечки сальные, что спалили сами мы

в водке, в спальне, в казарме, в камере подвальной, -

отопри-ка!

 

где вповалку спят друзья - просыпаются.

- вам нельзя сюда, во имя сына

                                                     и отца.

 

3. Все пройдет и это пройдет, надпись на стене камеры.

 

светает ли тебе в любимой?

на нелюдимых тропах рая

в отсутствии состава преступления,

грохочет поезд мятными вагонами,

с горы сбегАют просека и корни,

пока вороне брошенной не спится

и всхлипывает в клеточку луна.

 

назад, клянусь тебе, не надо, Время:

нам там не пересечься, шаткий мостик

из рук размоется, как письмена.

у собачонки бабья физиономия

мелькнет. тебя так быстро разбомбили

успела ли душа твоя подняться?

 

а тело доносить оно не жмет

любимой.

 

4. Челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою. Бродский.

 

сводка погоды моя расписана по годам,

- не отдам.

как раскидайчик, в труху рассыпается лето.

но кто слышит шелест крыл, растворенный где-то

за ставней?

к ней,

 

все смерти сбились под окном:

лебеди, цапли, вороны, утки, сороки и голуби,

и мы их кормим с руки птичьим гриппом по капле,

задравши в отражение головы, -

 

те, кто раньше жили, прилетают на нло -

им повезло оторваться от цивилизаций.

 

обернувшись (змеей),

бросить в зеркало камень

разбежавшиеся (круги на воде).

 

птичьи концлагеря оглашены райским пением газовых камер, -

чтоб никто не погиб из нас,

оголенными разгребая руками

солнечный наст.

 

5. К какому народу желали бы вы принадлежать? Ни к какому. Фет, анкета.

 

оттаскать зА волосы эту склочную землю,

подстричь ее клевер и рожь

под гребенку (под ноль).

 

да не трожь. отойди в сторонку.

там вонь и вой:

отпущаеши, Владыко, раба из выгребной этой ямы!

 

навечно там плачет мама,

 

                  что на доске почета выходной,

                  и родина всегда со мной,

                  а я за сталина в огонь и воду,

                  не зная броду.

 

как железная дорога рассекает село на две жизни,

(деревню надвое),

так и я опираюсь на надолбу:

надо бы нам попрощаться!

 

- и по привычке ищу в облаках твой профиль.

 

6. А.Еременко: А загорится бомбами потушим!

 

никак сороки не устроятся на ветках,

раскачивающихся на ветру.

я их дождем сотру

                               и заново начну

(с начала):

                  в птиц вселялись дУши мертвых,

а потому мы им крошили хлеб, -

 

и глаз наметан, и прошили криво,

как жили, текст чужой перерастая

родителей, учителей

и книгу

             в ужасе от превосходства

и глупости своей: как отзовется

нам слово...

 

по закону сохранения

энергии

              заоконной и малознакомой,

где - только знаками.

 

7. Хлебников: вы правоверные волки.

 

душа наша в крыльях вынашивается,

не превращающихся в пепел перепелиный, -

просочится в тебя всеми помыслами и волей.

доколе.

 

верховный оргазм смерти преодолевая

(пока дети спят уже старятся),

еще нужно совпасть во времени.

убери меня

 

цветами, толпа ревет: организм

рогатый загнали в воронку

клубящуюся, в сторонку

от жизни.

 

возьми меня

и займи там чем-то таким, чтоб я не заметила рая,

как пропустила ад реалий, сгорая

от яви и кривды.

соборность -

 

это ты и я, мой читатель.

а троица это мы с тобой

                                            с богом

бредем по дорогам

в обратную сторону,

 

а там ужЕ только вОроны.

 

8. Из телесного воска свеча. Огонь растапливает тело,

Как стеариновую свечу. Есенин.

 

ужЕ слишком а все еще мало.

вечером скрежещущим - до ночей, утопающих плотью,

и утр ненаглядных, промозглых,

перевести взгляд от ближнего к дальнему,

от ладони младенца к ступне, свисающей в морге,

от росинки на лепестке к звенящей реснице.

 

давно, тогда поездА еще блуждали с той скоростью,

когда что-то можно было различить за окном и позади,

за скрещением рельсов и наших теней над насыпью,

 

а девятибалльный шторм объятий раскачивал палубу,

где мы падали вдоль ватерлинии жизни,

потому что в природе аритмична радость,

а разбегАются это к дождю, -

 

вот тогда во мне перегорала, как солнце, страсть,

и ты всё простишь мне там, где сравняют

                                                                       нас,

и все поймешь:

 

я ищу выход из мелового круга, -

так ищут

               друга.

 

9. Цветаева: Пригвождена к позорному столбу

Славянской совести старинной.

 

спросонья ходит пО ветру игла.

речная влага вылакала ночь.

ручная женщина, и ей невмочь:

 

он в карцере двоится из угла;

в конце концов перетянув петлю,

преодолеет я тебя люблю,

жена и дочь.

 

человек пАхнет кровью,

с ним Овцы сосуществуют (перед кончиной),

разрыхляя дрожжи земли:

 

стадо само себе не поможет.

и вожак слепых блуждает на музыку сфер,

он думает, будто незряч а он сер, глух и хром.

 

это ужас матери с того света,

что не в силах помочь ребенку:

ты меня догоняешь, чушка Россия,

чавкающая детьми!

 

затми меня, Время.

вспотело дерево, блестит.

мы на нем руки грели,

в кольцах змеИ близки,

 

в том болоте, где ты завязИшь

эту непроскочившую мышь.

 

0. С утра поддал весь день свободен (поговорка).

 

всю жизнь от себя свободен, от вас уж тем более,

просто (как же так?) стало меньше времени в сутках.

устаешь. устоишь. продраться назад в забое

неуместная шутка, кому кислород позволили

перелить в словород и продышать в запое

полынью стеклА между вечностью и тобою.

 

дом не ждет на месте, вращается с содержимым

по чужой оси, опрокидывая навстречу

тех, кто смотрит из-под ладони, и запершило

в горле пленном, туберкулезном, но на вершину

дня вскарабкаешься а там новогодний вечер

бьет игрушки, часы, и хвою разворошило.

 

здесь, - проверю, - на месте, неотторжимы

жизнь и смерть, мои ценности наперекор горизонту.

сколько раз опадают и воскресают деревья, -

камни чЕрепа не мни в ладони: загонят,

а навсегда нет резону.

 

выветрилась душа, не дойдя до точки. мало ей строчки.

страницы уже ей страшно. так в рукопашной

зачеркиваются чернила и смысл жизни,

которым я не изменила.

 

колоколА и шепот сквозь

                                           все шумы

                                                            пробиваются,

как мы

               за асфальт и память.

падать не больно, - взлетать

окончательно светло

                                   там, где не разбиваются

на круги по воде 

                            и древесные кольца, -

где поется без слов, сколько

                                                угодно.

и я догоняю вас, не дуя на воду,

сидельцы мои, постояльцы.

 

                                                    Сентябрь 2006.

 

 

 

 

29 сентября 2006:

 

* * *

 

выходя из судебного зала,

я себе приговор подписала,

проклиная чудовище-мать,

 

выбирая меж нею - и дочкой.

но как знать, - между строчкой и точкой

не вмещается всех обнимать.

 

я всю жизнь не таюсь, не ревную,

исповедуюсь напрямую,

без посредников. и Ему

 

одному не даю оставаться, -

только, руки раскинув, сверстаться

не умею в темнице-дому.

 

просыпаются птицы и твари

из пустых рукавов, где по паре

узнаёшь отраженье реки

 

вопреки искаженью и зренью,

там, где без языка, в заточенье

эмигранты мои, старики.

 

так возьми Ты ее в исцеленье,

так сними Ты с меня оцепленье,

так смени ты мне имя и плоть,

 

кто-то должен полоть эту зелень, -

как же нужно излить это зелье, -

отступи меня, господи, прочь!

 

 

Венский вальс.

 

Володе Толстому и Юлии Витославски.

 

1.

на Graben, где пальмы в кадках -

рифмовать я не буду пОшло

упирается в дышло вечная

пара гнедых, и греться

в церковь спешат украдкой

последние первые встречные,

 

оркестрик играет скерцо,

от гриппа и перца очи

слезятся дожить до ночи,

как водится, безупречно, -

так вИдится. это нЕ с кем.

 

на яму чумную ангел

сползает из поднебесья,

но кто ж задирает гОловы

так высоко?

                    воскресни,

если так хочется, - вместо

хотя бы меня, где в сетку

металлическую позолота

осыпается, - что ты!

                                  что ты.

 

2.

дамы в кринолинах, корсетах и пачках,

кавалеры в тройках на пАру,

а больше всех значит

 

городской глава-сумасшедший,

жующий тут же, из урны,

даром,

           но неподцензурны

мысли, которые шепчет, -

а я-то чем лучше? тем, что,

 

например,

в высоких питерских окнах, как в гробу,

помещаешься в полный рост -

но помимо звезд.

 

и, как пионер,

честь отдаешь постоянно в ту сторону,

где гэбня ведет на губу, и проклинают со стонами.

 

но чтО мне, немой,

бегущей вдоль родины на привязи языка,

лающей издалека,

 

похоронившей любимых

и потерявшей детей, -

что бывает еще в пустоте
на такой высоте,

где только бог откликается?

 

в чем еще таком бы покаяться,

не согрешив и не жив,

пока еще - вечный жид.

 

3.

не судима (да не буду!), не привлекалась, не призывалась,

на острие лопаты

                             жизнь моя клубится, осыпается, крошится,

нам с ней на ты не прижиться: я просто от тЕла

далеко отходить не хотела,

чтоб вернуться в него, пока была вам нужна,

а теперь за дело!

 

до общения сгущаю пространство,

и нет бОльшего постоянства.

 

в кайзеровской кофейне бисквит ломая, как голос,

пересекаю времена водянистой прозы, - за что и боролась...

нехватку тетестерона, адреналина, дыханья

восполним ци непрочитанными стихами:

 

эта прана пра льва николаевича летит на качелях из австрии,

засветло,

через дым лагерей - до голландской колючки москва, взяла

высоту родиться назад

из воды, огня, медных труб,

из воздуха соткан ад -

разнемовленья труд.

 

клёпа*, внизу экспонат

это я:

как поспешно мы прячем своих мертвецов!

 

здравствуй, будущее, -

вот и время птенцов,

наконец улетают, счастливо зовущие.

 

                                                                 *имя девочки

 

Следующая подборка