(Антракт. Молодость. Второй звонок).

 

Она мешала в кастрюльке салат для гостей, уронила столовую ложку и, продолжая рассказывать мне о себе, машинально ее подняла и запихнула обратно в огурцы с помидорами... Я невнимательно слушала, поглядывая в окно: там у воды страдала недвижная цапля, карауля лягушку, - как я того джинсового паренька на песчаном склоне пустыни.

Вот баржа тянет бесшумно по Рейну уже разведенный, взмолившийся солнцу мост. Вон бежит мужичок, приодет под Газманова (это мало что скажет читателю лет через пять; а скажет ли книжка?..). Вот лежачий велосипед, ярко-желтый и в форме кломпа, деревянного башмачка. А навстречу - безрукий спринтер, за ним собачонка... А вот блондинка с двумя негритятами, - и все на нее оглянулись, представив в постели.

 

Моя подружка жаловалась на то, что бывает в подпитии, - проглотить устрицу, поцеловать нелюбимого, не выплюнуть сперму... У нас, впрочем, обеих выдалось странная юность. Как-то по телефону мне объяснял воздыхатель, что такое Любовь: мы обозначили для простоты эрогенные точки А, В и С и считали сию процедуру весьма убедительной... Часа через три с половиной я почувствовала жгучую тяжесть в низу живота и придыхание в голосе, будто бы быстро бежала, - а не Газманов. Причем сама от себя.

 

А начиналось как просто! Нагнувшись, я обувалась, и Нэдка поддал мне по рту и  подбородку, радуясь предстоящей прогулке. Губы мои посинели. А мама решит, будто я целовалась... как это... взасос?! И я впервые воспользовалась помадой – какие-то мамины тюбики, вот розовая с перламутром – она просвечивает, а вот ярко-красная – за эту мне точно влетит, а вот в пыли и ворсинках какая-то средняя... Поцеловаться тургеневской девушке – это табу!

 

А что теперь?.. Кончать на твою фотографию – это не слишком по-женски... У меня повадки красотки, у тебя – балованного ловеласа. Это твои синяки струятся под моими глазами... Я же не знала, что души живут по своим законам, не спрашиваясь у тел! Наше необщее прошлое выступает, как дымка на зеркале, - пока еще дышишь.

 

Один человек уже делал мне предложение – я, естественно, отказала; он слал мне стихи, от руки переписанные на душистой бумаге – я выбросила, не прочитав, и последние десять лет ломаю голову, о чем они все-таки были... Он звонил – а я вешала трубку, появлялся с цветами – захлопывала дверь у него перед носом побитого пса, и совсем уж решила, что это один такой сборщик энергии, импотент-имплантант, - у меня их перебывала под окнами сотня.

А потом оказалось, что у тебя, такого живого, смешного и светлого, есть еще и вдова. Это я почему-то. И что любить еще нужно успеть - это если при жизни!

 

Пятого ноября ясени скинули верхнюю одежду, а двадцать пятого – нижнюю. Третьего просто-Миши не стало, а четвертого – родилась моя дочь, - та, что по Достоевскому. Где-то в конце ноября сжег антонов огонь мою бабушку, - кто-нибудь помнит, когда?!

Первого декабря возродились из пепла отец мой и дядя. Это собственный календарь, - узелки на платочке.

 

Я совсем уж не слушала ту грязнулю-кухарку... А ведь это еще не роман.

................ 

В начале сего мартиролога рассказала я Вам, мой было взгрустнувший читатель, о родных Мягковых-тире-Винокуровых, - Миша, Таня; их дети – Орик и Лена... 14 февраля 1979-го года уже очень старенькая Агния Парменовна, мать тети Тани, представляющая предыдущее поколение по отношению даже к моей седовласой ба, написала такую открытку: «Дорогая Анна Павловна! Сердечно, искренне и горячо поздравляю вас с Днем Рождения!

Желаю, чтоб этот новый год для Вас был самым здоровым, самым лучшим и благополучным во всех отношениях! Анна Павловна! Хорошо, что Вы живете! Вы – светлая и теплая точка в родственных отношениях Мягковых! Я всегда искренне радуюсь, когда вы здоровы!  Я хорошо и с удовольствием вспоминаю, когда у нас собиралась вся Ваша семья. Как хорошо было! Без участия ее и праздник был не в праздник! Жаль, Анна Павловна, что последнее время Вы очень редко бываете у нас! Надеюсь, что этот год принесет Вам много бодрости, хорошего самочувствия и Вы все же навестите нас.

Желаю Вам еще много-много светлых и интересных дней и годов в Вашей жизни! Целую и обнимаю Вас. А.Винокурова».

Количество восклицаний немного смутило меня: была одна такая недоброжелательная открытка, выпад против моих же стихов... Но сличать не хочу, об Агнии Парменовне должна быть светлая память.

 

Точно такие же праздники, как в нашей делимой судами квартире, устраивались и там, на Васильевском острове. Почетный директор техникума, старая Агния с мудрой прозрачной слезой и горячей улыбкой, пекла лучшие в Ленинграде пироги с капустой, рисом, вязигой (точнее, треской), яблоком и черт те чем, и мне приходилось отворачиваться от запахов кухни, пробегая на четвереньках по своим щенячьим делам и звеня детским треснувшим бубном в молочных зубах. Еще заветней казалась мне разлетающаяся от поцелуя и восхищенного «ах» сахарная пудра, усы’павшая «хворост», - фирменное изделие дочки Агнии, тети Тани.

Даже если крепко подергать за угол праздничной скатерти, то не сдвинуть все эти вымытые бутылки, соусницы, блюда с пирогами, уткой с яблоками, молочным поросенком и заливным судаком, а также соленьями и маринадом с брусничным листом... Но я не хочу отрывать Вас.

 

Видимо, некто Белова из Петербурга пишет уже в 90-е годы (штамп на открытке – 1991-й, но внутри дата, конечно, другая). Любопытно, что пожелание «лучшей жизни» ассоциировалось с «лучшим миром», но сомневаюсь, чтобы автор  заметила это сама: «Дорогая Анна Павловна! Сердечно поздравляю вас с Новым 1992 Годом! Желаю вам лучшей жизни, хорошего здоровья, благополучия! С уважением, Калерия Федоровна. Мы все болеем. Я только что после операции. Сын и муж в больницах».

Страшное письмо, и написано в еще более жуткое время (я о нем говорила). Поколение это прошло всю войну, а то не одну, потому и болело.

 

Пожелания не сбылись: именно в этом наступившем году мы с детьми наконец эмигрировали! Дед Мороз на открытке с совершенно еврейским носом лукаво глядит над очками, а заяц на маятнике часов – хулиган и, к тому ж, прохиндей.

 

Графическая открытка из нелюбимой мной серии, но двойная, а потому содержательная, прислана в 1991-м году Инной (скорей всего, рижской).

«20.2.91. Дорогая Анна Павловна!  Поздравляю Вас с днем Советской Армии и Флота и приближающимся нашим женским праздником 8 марта! Больше всего хочется пожелать здоровья и спокойствия! (Насколько это возможно в наше непростое время). И, конечно, МИРА нам всем.... Если мир сохранится – то все остальное можно перенести, надеясь на хорошее будущее для детей и внуков!..

Хочется быть оптимистом!... Я продолжаю активно участвовать в Обществе книголюбов, немного работаю в книжном кооперативе, но и с своей прежней работой контактов не теряю. Что могу – делаю для своего прежнего начальства (доклады и т.д.), а они по возможности помогают мне – летом давали бесплатную путевку в пансионат у нас на взморье; талоны на диетпитание в столовую; подписки на дефицитные книги и т.д. Главное для меня и то, что ощущаю свою причастность к делу...

Молодежь трудится, внук учится. Чем могу,  тоже стараюсь быть полезной; хотя уже во многих «мужских» делах теперь внук мне помогает – 16 лет и руки у него способные к практическим делам. Раньше ходили с ним вместе в театр, на выставки и т.д., но теперь уж у него своя компания... Еще раз желаю здоровья. Целую. Инна. P.S. От нас марки на письма теперь 15 коп, но к нам можно 5 коп., т.е. так как у Вас принято».

 

День советской армии – 23 февраля, поздравлять с ним бабушку - странно; и как раз этим утром, лишь за год, уезжали в Израиль дорогие мне люди: евреи сворачивались, а я все еще ждала официального приглашения.

Как же Инна должна была ненавидеть в Прибалтике этот праздник!..

Просто следовал он после бабушкиного дня рождения, 18 февраля.

 

Глава 3. На душе так же холодно, как на улице....

 

У бабушки была прорва корреспондентов, но привожу я лишь некоторые из спасенных открыток.

Неизвестный мне отправитель, хотя и ее кузен, отправил вот эту, написанную гораздо ранее предыдущей, - комментарии вряд ли уместны.

«1.5.79 г. Дорогая Аничка! Спасибо за поздравления и добрые пожелания. Я желаю тебе максимально придушить все твои недуги и обязательно приехать через месяц в Москву. К  большому сожалению я тоже себя плохо чувствую. 31.3. в день моего семидесятилетия я очевидно простудился и вот уже целый месяц чувствую себя плохо. Сначала терапевт сказала мне, что дыхание у меня чистое и никаких лекарств не следует принимать. Затем я поехал в туб.диспансер, где меня систематически проверяют, но и там после всех снимков и анализов мне тоже говорят, что это только простуда, но я им не верю, ибо диспансерные врачи, как правило, люди невежественные (в медицине) и совершенно равнодушные к больным. Мой замечательный врач, который вырвал меня в 1971 г. из лап смерти и вот уже 8 лет регулярно наблюдает за мной, сможет меня посмотреть только 4.5. Он больше месяца сидел дома, т.к. порвал себе в ноге  связки, ногу одели в гипс. И он мне никак не мог помочь, т.к. без рентгена никакой диагноз в моем заболевании невозможен. Я чувствую себя настолько плохо, что на 99% уверен, что это не простуда, а обострение туберкулеза. 4.5 я позвоню Фане о результатах моего обследования, а она уже сообщит тебе. Как видишь, Анечка, кузен твой ведет себя плохо. Всего доброго (Бу)ба».

 

И вот передо мной совсем маленькая стопка открыток той самой Фани, о которой шла речь в предыдущем письме: она возвращает меня к себе постоянно.

Дату Фаня проставила только два раза, - привожу «вневременные» открытки. Начну с новогодней – выпуска 1978-го, а внутри указано, что наступает 79-й; и почерк еще не старческий и больной, а веселый, - это пишет муж тети Фани, врач Зиновий Ефимович, за них двоих. «Дорогая, любимая сестра Анечка! Сердечно поздравляем тебя с Новым 1979 годом! От всей души желаем тебе здоровья, здоровья и еще раз здоровья. Пусть новый 1979 год будет для тебя и твоих детей счастливым и радостным, лишенный хвори и неприятностей. Рад сообщить тебе, что я уже дома. Оформил отпуск на 2 месяца и жду путевки в подмосковный санаторий для себя и Фанечки. В завкоме мне обещали их дать. Чувствую я себя вполне удовлетв. Продолжаю принимать сустак и гиметон (?) и 2-3 часа гуляю в нашем лесу с Фанечкой. Дети здоровы. У них все в порядке. Сережа в командировке и Фанечке приходится пару раз в неделю ездить к Тамаре и помогать ей. Тема и Максик очень хорошие смышленные хулиганчики и очень любят бабушку Фаню. А Женя просто обожает ее. Что дает повод бабушке Муре к ревности. В свет мы еще не выходим, но в кино ходим. Читаем, смотрим телевизор. В наст. время перечитываем Цвейга. Прочел «Прощай, оружие» и др. рассказы Хемингуэйя. Мопассана из серии ЖЗЛ и др. Еще раз желаем тебе светло и радостно встретить Новый год. Крепко обнимаем и целуем. Фаина, Зиновий, дети, внуки. Новогодние поздравления Вадиму, Мише, Ляле».

 

Такая была любовь, что даже вместе читали, как лет сто назад наши предки с другой стороны - за длинным семейным столом.

 

Вот, смотрю, пишет Фанечка – еще молодая, рука у нее не дрожит, почерк красивый и ясный... Мы впоследствии подносили ей чашку чая, стараясь опередить, чтобы выглядело все естественно. Ложка звенела в стакане, чай проливался на скатерть - руки не держат, не видят глаза! Сжимается сердце.

 

Передо мною открытка, подписанная «половинка» - так бабушка называла сестру. Но возможно, что автор - другой близкий ей человек (почерк похож на Фанин, но некоторые буквы пишутся здесь иначе; по-разному выводила их же и «половинка»; так что вполне вероятно, что это открытки того одинокого времени, когда Фаня уже овдовела и мучилась день и ночь).

 

«Дорогая моя Аннушка! Поздравляю тебя с 8 марта! Конечно, самое большое пожелание это здоровья, второе благополучия и 3-е более спокойной обстановки, чтобы сохранить наши нервы. Крепко я тебя обнимаю, целую. Я послала телеграмму, а когда получила квитанцию, то вспомнила, что не подписала ее. Виновата – прости. Пока работаю, иногда крепко устаю, но надо доработать до июля, а там приедут мои венесуэльцы. И с работой будет покончено. Пишут раз в месяц (так идет почта) ласковые, любящие письма. Какое-то время живу ими, а потом долгое ожидание. Сейчас биб-ка закрылась до осени – переезжает в другое помещение. Придется брать книги у моей Тани, у нее хороший подбор книг. Читаю газеты. Известия, Литерат. Газета, Неделя и телевизионная. Смотрю телек. Больше всего интересует «9-ая студия», «последние известия» и «сегодня в мире». Худож. фильмы почти дней нашей юности. Смотри(м) с большой критикой. Ни в кино, ни театр не хожу. Одной нет настроения, а знакомых нет. Я все жду, может быть ты приедешь. – Вот было бы здорово. Так хочется поговорить с тобой, вспомнить дни нашей молодости, поговорить о наших друзьях, вспомнить и(х) добрым словом. Родная моя, далекая Аннушка, напиши коротенько: как у тебя с твоими близкими сложились отношения. Как чувствует себя Ляля и малышка? Пожалуйста. Как твои сыновья? Ну хоть чуть-чуть напиши. Крепко тебя обнимаю и люблю, родну(ша) моя. Твоя половинка».

 

Слово поджигает слово... Так пишется и роман. В 1975-м году выпущена яркая открытка «Композиция из цветов». Подпись не разборчива, но, кажется, Фанина, а времена - горбачевские. «Дорогую мою Анюту поздравляю с 1 мая. Желаю тебе здоровья, хорошего самочувствия. Что творится в нашей жизни, я ничего не понимаю. Разочаровалась в Горбачеве, хотя верила ему. Теперь не то. Страшно, отработав 50 лет с лишним, (и) очутиться на грани бедности! 70 р(ублей). Магазины пусты. Живем так тем дальше тем страшнее и конца не видно. Крепко я тебя обнимаю, целую и очень грущу, что нет тебя со мной. Здоровья твоим мальчикам. ПИШИ, пожалуйста. Твоя Ф(аня)».

 

А вот двойная, с очень расстроенным Дедом Морозом, открытка. Подписано -«половина». И я думаю, что заполнялся бланк в те дни, когда тетя Фаня меняла квартиру, стараясь улучшить положение полу-близких (своих детей у нее не было никогда), а ей ответили стандартной неблагодарностью. Это был жестокий морально период. Могу ли я осуждать? И какой волей нужно было обладать всем нам, чтоб сохранить себя в тех соцусловиях, характеризующихся хамством, завистью, ложью?!

 

Бабушка в это время жила вдвоем с моим папой, вечно занятым суетой, - им даже некогда было перемолвиться словом, хотя позорящий ее же сегодня отец ее очень любил. Бабушка не просто переживала, - страдала, и я думаю, что она, волевая и мудрая, плакала над этой открыткой - но горо’да разделяли двух пожилых, совершенно больных и нищих старух.

«С Новым годом! Моя дорогая половинка. Здоровья и благополучия, побольше тепла от твоих близких и дорогих твоих. Ты права, мы (мои?) пережили еще один год. Надо благодарить судьбу, что она дала нам это, несмотря на наши недуги, а их хватит. Такого настроения в новый год у меня еще не было, а оно без радости и одиночества. Я люблю жизнь, люблю людей, а они удаляются от меня все дальше и дальше. Чувствуешь свою ненужность в жизни, уже лишний человек; а так хочется, чтобы тебя поняли. Ну ладно, у тебя не лучше. Как страшно быть старым – ненужным никому, а жить надо. Новый год буду дома, смотреть телевизор. Это теперь мой друг и товарищ. Знаешь, дорогая, я теперь не выношу легкую музыку, в особенности лохматую, орущую, стучащую молодежь. Мне нравится классика, ты слышала о симфоническом оркестре под управлением Спивакова. Не пропускаю ни одного концерта. Замечательно. Читать нечего.  Надо идти в биб-ку, а что там брать не знаю. Дни (?) пустые. Жаль, что не могу слышать лениградскую программу. Нет денег купить приставку к телеку, а программа бывает интересная. Ну вот и все. На душе так же холодно, как на улице, а там около –20. Как твои сыновья? Внучка, и правнуки? Желаю им всем здоровья, а взрослым успехи в работе и личной жизни.

Что-то нам готовит перестройка, в магазинах, почти есть нечего. Анюта! Милая. Пиши хотя бы немного, но пиши. Что ты делаешь по дому, что читаешь. Играешь ли на рояле. Я до сих пор помню твою игру 7-й вальс Шопена. Ах, как это было давно. Если бы можно все вернуть вспять. А нам было тогда так хорошо! Вспомни. Крепко тебя обнимаю, целую, люблю, твоя половина».

 

Вот мне попалась одна из датированных Фаиной открыток. Все они вместе – автопортрет, да какой силы, - лишь бы Вы не отмахнулись, прилежный читатель!

 

Фаня осиротела ребенком и в одночасье: в Гомеле шел погром, и родителей – юных, счастливых – шашками изрубили в куски. Это все, что я знаю.

Воспитала ее семья моей бабушки Ани.

 

И еще, просто мелочь – себе же на память, - уже старая Фаня учила меня на московской кухне – опять же уже не своей – в кофемолке мельчить геркулес вперед на неделю и заливать кипятком. Так ей прописали. Он тогда получался пушистым и сытным, - не «поредж» с петрушкой, которым давилась я в детстве по воскресеньям, поскольку пришла к нам английская грубая мода.

Впрочем, я, слабая, до сих пор излучаю такие флюиды советского страха, что меня за рукав хватает любая собака ростом с болонку... А каково было им?!

 

«3.3.87. Родная моя сестричка! Не оправдались мои надежды, что я смогу оправиться и надышаться воздухом в таком долгожданном санатории, но увы, мое состояние ухудшилось. Я все время задыхалась и 4-го совсем стало худо: начался отек легких, немедленно хотели отправить в б-цу, говорить я не могла, только сложила руки в мольбе, что я прошу не отправлять... Поработали врачи надо мной 2 часа и вывели из острого состояния. Я лежу 5 дней в палате, уже не задыхаюсь и хорошо говорю, даже слишком много, когда есть с кем. 7-го была Жанна, условились, что 10-го меня заберет, но врач вчера мне сказал, что они меня еще подержат, возможно до конца путевки. Ко мне отношение тут отличное! Все хотят меня поднять. Ну вот и крах моим планам, теперь не буду ничего загадывать. Целую тебя, обнимаю. Открытку твою получила, спасибо. Фаня. Очевидно, буду лежать долго, не разрешают ходить по палате, сердце и пульс в плохом состоянии».

 

Характерна последняя приписка: как на самом деле одиноко и страшно неунывающей Фане! Как ни пытайся скрыть слабость, но прорываются искренность, запредельная боль.

 

Жанночку, дочку Зиновия, воспитала Фаина - нежнейшая мачеха. Сердиться она не могла. И, кажется, подняла еще двух сестер, а потом – их детей. Жанна вскоре уехала в Штаты. Но какой был у Фани счастливый характер! – «Ко мне отношение тут отличное!» - пишет она из больницы...

 

Вторая датированная открытка («Москва. Кремль») была приготовлена заблаговременно самой моей бабушкой: адрес вписан ее рукой - потому что и писем слишком ждала, задыхаясь, и тете Фане оформить официальное уже было  трудно. Открытка отправлена 5 декабря 1989-го года. Упомянут любимый внук, впоследствии ставший врачом, человек очень мне симпатичный. Евреев не принимали в серьезные вузы, потому абитуриент решил отказаться заранее от поступления. – Спасти-сохранить человеческое достоинство. 

 

«Родная моя! Дома спокойно. Мой внук обрадовал меня, что он решил не уезжать, чем разозлил отца. Меня же огорчил тем, что потерял желание поступать в

 ин-т: все равно не примут!!! Закрыл мою дверь и «секретно» сообщил о первом увлечении. (.....?) Дора получила визу, они записались в очередь на отправку багажа. Погода сегодня не дала возможности к ней поехать. Сердечный привет сыновьям. Крепко целую. Твоя Фаня».

 

«Отправка багажа» в те годы – это незабываемо... Очередь занимали с ночи и караулили сутками, записывая номерки на ладони чернильным карандашом. Там же питались из рук, дочитывали журналы, просили и сами давали советы - что отсылать, где достать, кому перепродать за гроши фамильные библиотеки. Отправляли свое барахлишко тогда и контейнерами, и посылками – спорили, везти ли тряпку для пыли и даже швабру; ящики не выдавали, картонки расползались, бечевка рвалась.

За границей наше «добро» редко чего-нибудь стоило. От советских трофеев шарахались вскоре мы сами; а что-то родное – альбомы, медальки и письма, не вышвырнутые на таможне, годами боялись достать на свет божий.

 

И все-таки мы пережили и победили строящийся в веках коммунизм.

 

(А нам было тогда так хорошо!)

 

Сохранилось (точней, затерялось на антресолях в общей шумихе и разгильдяйстве) несколько моих собственых открыток, - я часто писала родным. Например, совсем детские  (лет двенадцать?) и слабенькие стишки от лица, или морды того самого Нэда: «Переписывать стихи Я не решивси, Ох ты гой еси, Больше нет моральных сил, (И физических – тоже...) – О, боже...». И приписка поздравления на красивой открытке с изображением роз, росистых и свежих. Без даты.

Или еще в стихах, написано детским почерком. Маме моей сорок пять, это значит, что должен идти 1976-й год, мне пятнадцать. Надуманно, но из песни слова не выкинешь.

«Любить людей, всех – одинаково,

Чужие души выручать, -

Зачем ты, мама, ночью плакала

Прозрачно, будто бы свеча?

Зачем блестели тени острые

У самых глаз твоих к утру?

Одна на чутком нашем острове –

За вечно-старшую сестру.

Придут друзья, поздравят весело.

А ты бы – лучше – в скользкий дождь;

А ты листвы слепого месива

Вдохнула б ласковую дрожь. 

Зачем часы торопят ветренность?

Себя – другим – привычно – трать.

...Какая странная уверенность,

Что нету счастья в сорок пять!..»

 

От мамы сохранились всего две открытки. Они больше ничего не скажут моему стылому сердцу. Одна написана с дороги в 1971-м году: «Маленький! Я в пути. Название этой станции «Ерофей Павлович». Просто захотелось тебе послать отсюда привет. Скучаю. Мама».

 

Другая – датирована 19 ноября 1975-го года. «Я тебя очень люблю и мне очень нравится доставлять тебе удовольствие. М». – Вероятно, была приложена к очередному подарку... Лучше б их было поменьше: ребенок всегда ощущает и переживает несоразмерность, ненаказуемость, ненапоказ.

 

Писали мне и малочисленные реальные друзья. Вот как будто перед глазами заливается смехом полноватая и оттого обычно уравновешенная, с ярким ртом, пушистым родимым пятном на малиновой смуглой щеке моя одноклашка, Наташа Портнова, мной очень когда-то любимая. – За внимание и сердечность, хоть как-то развитый ум (не до конца искалеченный показательно-блатовой нашей школой), - за то, что мы были болтушки-ровесницы и «все понимали».

 

Перед уроками ранней весной я прибегала на кухню к Наташе и наблюдала, как кто-то из старших кузин или просто соседок накалял щипцы на газу и завивал «по-взрослому» прямые Наталкины прядки. Остро пахло мимозой. Судорожно, в последний момент мы пришивали хрустящие воротнички и манжеты к шерстяным школьным платьям и резали нитку до крови зубами.

 

Лет в пятнадцать-шестнадцать потеряла подруга маму - попивавшую и простую, Наташу любившую. Рабочую трамвайного парка, как выяснилось на похоронах из транспорантов и вагонного долгого гуда. Это было первой серьезной потерей почти что в пределах семьи. Я выбирала цветы на застекленных и освещенных огарками свечек лотках у метро, а торговки кричали наперебой: - На свадьбу, дочка? На именины?..

Мне нужно было – нечетно, да еще и не опоздать...

В затуманенном зальце морга с двух сторон держали Наташу за руки растрепанные ее бабки и, упирающуюся, волокли «целовать и запомнить по-христиански». Никогда не затихнут звериные вопли моей несчастной подруги, обожавшей, конечно же, мать...

Отец ее, к слову, достаточно скоро женился или привел подобие мачехи на коммунальную кухню. Так кончилось детство.

 

Это почерк отличницы, - 30 ноября 1976-го года Наташа лукаво писала: «Лариса Вадимовна! Разрешите мне поздравить Вас с днем получения удостоверения Вашей личности – паспорта гражданина СССР. Будьте достойны этого высокого звания! Наталия».

Лет в семнадцать как-то спешила я в Дом писателей, и застучала в висок стихотворная строчка. Из бумажного оказался при мне только паспорт; остановилась я на Литейном и на коленке запечатлела в красной книжице образ, а, может быть, даже и мысль.

Уезжая, мы предусмотрительно «теряли» свои паспорта, - например, отец мой придумал, будто я выронила его документы с лодки в торфяное карельское озеро, среди кувшинок да лилий (поди донырни!). Но как я мечтала впоследствии избавиться навсегда от этого жгучего стыда, вечных вериг – советского серпастого и молоткастого счастья!

 

...Передо мною Наташина открытка – кажется, 27 июня 1977-го года. «Не повторяется такое никогда!» Ляля! «Всё школа... квиты!» (надпись в парте №2 у окна в кабинете истории №1). Вот и расквитались наконец-то (или уже?)! Школа с партами, досками и «вкусным» мелом – все осталось за чертой, которую мы все вместе сегодня перешагнем. По этому поводу много и скучно говорили и писали в газетах и журналах, но для нас это будет единственным и неповторимым днем, когда расста(ва)немся с проклятой и любимой школой. Пусть этот вечер принесет тебе только счастье и останется в твоей памяти яркой звездой. Н.П.»

Мел я грызла долгие годы от малокровия - еще и в двух эмиграциях. Как-то съела алебастровое плечо настольной Венеры... Рекомендую, - тягучий вкус манго.

 

Много лет мы проводили каникулы с Нэдкой на милицейской маминой даче – точнее, витражной веранде на облучке, метрах в семи от железной дороги - в достопамятном Сестрорецке Хармса и веселых чижей. Это стоило восемь рублей, еще столько же – «меблировка». Мы даже сажали там что-то на грядке для рыбаков (перепаханной сочным червем), а Нэдка носился по песчаному склону, изрытому соснами, в моих шортах и темных очках на тесемке. На облезлом заборе раскачивался железный почтовый ящик – с замиранием сердца вытаскивала я оттуда ежедневную почту от Наташи Портновой, гостившей летом в далекой, жужжащей шмелями, тракторами и сплетней деревне.

............................................................................................................

Три открытки мы получили от близких друзей. Первая - двумя почерками: адрес выписан Надей, а текст – еще ее мужем, наивным красавцем Володей. Надежду я помню рыженькой и смешливой, с задранным носом, но скромной, испуганной, очень «своей» и пикантной. Как-то во время ангины дала она мне совет – слопать брикет крем-брюле, закусить еще сахарной трубочкой, это на сдачу, - что мы и сделали с ней в зоопарке, но вскоре оттуда прогнал нас вонючий и возбудившийся слон. Горло и правда погасло - да ненадолго... Зато впечатления – длиной во всю жизнь!

Потом я свалилась, и гланды пришлось удалять. После резни принесли мне в палату... мороженое. – Тогда полагалось в больницах; но есть я его не могла.

 

Надя таскала нам в сумочке «женщин-поэтов», - еще мы не видели разницы между стихами Ахмадулиной, зарифмовавшей к старости поверх барьеров; неосторожной Мориц и никакой Поляковой.

Надя «устроила» нам и кудрявого Нэда, а после мы стригли его под ее руководством еще массу лет – я держала за хвост и намордник, а Надя ползала по линолеуму на кухне и восклицала ласковое, визжащее, неустрашимо свое.

 

Впрочем, прочтите вот это: «Дорогая Ольга Николаевна! Поздравляем Вас с Лялькой с 8 марта! Желаем счастья, здоровья и успехов (творческих) в воспитании четверолапого и ушастого Нэда. Надя, Володя». Штампа не вижу, открытка выпущена в 1970-м – и я думаю, что очень скоро молодожены расстались: никак не могли поделить, кому мыть посуду. Закончилось это трагедией, - в духе эпохи.

 

В 72-м году открытка уже написана только Надей – из больницы, с неврологического отделения... В 73-м году – подозрительно аккуратным, стерильным, перевоспитанным почерком, в Ялту. Надю мама уговорила остаться в городе с Нэдкой, но в Крыму как раз вспыхнула эпидемия: кажется, там – холеры, а у собаки – чумы, и мы долго перекрикивались, обезумев от страха, из телефонной будки на переговорной.

 

Ради нашего возвращения Надя решила квартирку убрать и выбросила все лишнее – в том числе ошметки газет, в которые были завернуты фамильные драгоценности – бирюза, рубины и прочая мелочь.

Вот, кстати, открытка: «Здравствуйте Оля и Ляля! Очень жаль, что вы никак не могли застать меня дома, когда звонили. У нас все в порядке, живем втроем – я, Нэд и Даня. Они живут очень дружно, едят хорошо (двое! – как бы другой не съел). Нэда я постригла. Похудели. Вечерняя кормежка – кефир, утром мясо с овощами. Единственное – вечером, если меня нет, то Нэд лает, хотя из дома отпускает спокойно. Оля, где документы (ветеринарные) Нэда? Цветаеву мне Инна давала, уже вернула, так что все в порядке. Рада, что вы хорошо отдыхаете. Целую, Надя».

 

Об Инне Панковой я говорила пунктиром, продолжу через абзац... Нэд, я теперь понимаю, стал бедствием для соседей: без нас он не замолкал и, в знак протеста, когтями до кирпича в коридоре вычистил от штукатурки все стены. В его скромную память и ради моды мы не меняли там ничего много лет.

 

За два дня до четырнадцатилетия пишу я «Наде и Нэде», к нам же домой: «Наденька! Как ты, очень ли мучаешься? Очень ли ругаешь нас? Как Нэдка? У нас все в порядке. Устроились. Море соленое и ласковое. Передает вам привет. Все время вспоминаем тебя, сочувствуем. Очень благодарны. Купаемся, загораем, едим фрукты. Посылаю тебе открытку с изображением ресторана, в кот. мы никогда не были сами. Целуем». Крым, Ялта, главпочтамт, до востребования.

 

Еще два года спустя – моя открытка (какая была, - с видом набережной Керчи, все же юг) из Евпатории: «Наденька! Добрались нормально, - в купе было 6 человек, 4 – дети. Приехали сегодня утром. Душно; сейчас, кажется, собирается гроза. Город пропах лекарствами; поликлиник и санаториев больше, чем нормальных домов. Словом, для меня – тоска, а маме хорошо, потому что поселили нас вдвоем, без соседей.

Напиши, как жизнь, плачет ли Неська (уже привык?) и есть ли мне письма от Сережи Махотина. Целуем, Оля, Ляля».

 

Через десятилетия уже новая русская Надя сначала попала в аварию в скором поезде Питер-Москва, а затем перевернулась по дороге на нашу карельскую дачу, - к счастью, жива.

Именно Надя выбирала для нас, заочных хозяев в Израиле, голубого терьера по имени президента страны – Биби Нетаниягу. И еще - оказалось едва ли не в самом конце жизни, что расставаться из-за тарелок печально и глупо, и что любовь - не прошла.

..............

А вообще, если очень всерьез, то этот калейдоскоп – Наташа, Надя, Инна и даже мельком представленные Вам, читатель, герои – наверняка просквозят кинолентой в последние наши секунды. Свои персонажи – у каждого. Но никого ближе нет!

Земля не будет мне пухом, и я это знаю. Так пусть им окажется легче!

..........

Инна Осипова-Панкова училась с мамой в войну (перерыв на блокаду), а дружила - почти что всю жизнь, созваниваясь и еже-, и многочасно. Расстались, естественно, из-за пустяка. Эрудированная, театральная, очень живая - она потеряла теперь свои яркие, понимавшие всё глаза, а заодно, вероятно, и желание нам улыбаться.

 

Вот болгарская игрушечная открытка, датирована 1970-м, адресована мне, - я рассказывала Вам про эту поездку: «С Новым Годом, Черные Жучки! Будь здорова, ум(на). Желаю тебе много-много веселого. Целую. Инна».

 

Почему-то в моей коллекции оказалось немало открыток и мужу Инны, Павлу Петровичу, и его сыновьям от него и от мне посторонних людей. Позволю себе привести здесь только открытки самого Паши Панкова, одного из лучших актеров БДТ времен Товстоногова, дорогого мне человека – камертона совести, сердца, советчика и сейчас, когда его голос – лишь эхо. Не могу спросить разрешения у родных: нас всех разделяют десятилетия и тысячи километров пути. Но мной движет – любовь.

 

Две открытки из набора «Айболит», со стихами. Одна – с видом Одессы; думаю, это 1963-й год. На дачу в Любань, старшему сыну - Андрею Павловичу: «Милый Андрюша! Около театра, в котором мы играем, стоит громадная пушка. Ее достали со дна моря, с русского фрегата «Тигр», который взорвали турки. Весит она 250 пудов. Если найду фотографию пушки – пришлю. Целую тебя крепко. Пиши. Привет всем. Папа».

 

Этот текст не мог не напомнить мне харбинские письма - тоже ребенку, и также от интеллектуала, неравнодушного интеллигента, главы семьи. И мой прадед, и Павел Панков – необъятный, басящий в прихожей, подавая дамам пальто и прощаясь с хозяйкой; заядлый курильщик, чаевник-чефирник и книгочей, - самим своим видом, и даже молчанием учит, приобщает ленивых к наукам, заинтересовывает чем-то нам еще не известным, подспудным, но все же живым (двойным дном, третьим планом), напоминает о себе и своем закулисном участии, - он тоже выбрал открытку с картинкой.

Павел Петрович, как часто я к Вам обращаюсь и за Вами тянусь! Вот уже все уходят из нашего елового и именинного дома: актер, да еще педагог (для меня – бесспорно великий, воспитывавший меня и на расстоянии годы) Анатолий Шведерский; «запрещенный» тогда Игорь Кон, известный, конечно, читателю и живший еще по соседству; правнучка Кутузова – Наташа Тучкова, одноклассница и подруга Инны и мамы; горячо мной любимая, «острая» Инна; веселый и мудрый Саша Анейчик; блестящий врач и пронзительная душа - Саша Трохачев; и сама мама.  

Не про это ли поколение раскатисто и задумчиво Паша сказал: - Тургенев погубил всю мою жизнь.

 

Ваня младше Андрея; другая открытка адресована в это время ему: «Милый Ваня! Помнишь, я тебе писал о том, как я был на шоколадной фабрике? А сейчас я еду с концертом на завод, где делают большие станки. Целую. Папа».

И третья, тоже Ивану, будущему матлингвисту, последнему русому красавцу и золотому умнице: «Милый мой малыш! Видишь, какая большая лестница есть в Одессе? Она называется Потемкинской, потому что около нее стоял броненосец «Потемкин», о котором я тебе расскажу, когда приеду домой. По ней можно спуститься из города - в порт. Целую. Папа».

 

Это от Паши услышала я впервые, что настоящего поэта при шестидесятом прочтении едва начнешь понимать, приоткрывая слои, – как Пастернака и тем более – Мандельштама. И что это есть показатель таланта.

 

...А вот розовый бланк телеграммы, тоже Ване Панкову - но отправлен Ириной Гагариной, в Ленинград. Я должна этот текст пояснить, и мне не так просто обходить острые углы и замочные скважины... Лет в шесть начала я учиться английскому вместе с Ваней у Иры Гагариной: помню кубики, книжки с картинками и свою неспособность, на годы вперед. Ира была... трагической Сафо, в квартире жила вместе с мамой; ее я почти что забыла, как ни старалась удержать эту слабую память-пыльцу. Кончила дни свои Ира, избавившись от многолетней депрессии, так же страшно, как  все: пригласив в гости Инну Панкову, перед приходом повесилась.

Еще долго я по ночам представляла, как Инна своим ключом дверь открывает и заходит в немую квартиру... Нет, там веревка скрипит, - ведь я это слышу.

 

Телеграмма ребенку! - Приклееные и пожелтевшие (некогда серые) полоски бумажных фраз: =ПОЗДРАВЛЯЮ ЖЕЛАЮ РАДОСТЕЙ ТЕБЕ МУЖЕСТВА НИЖНИМ СОСЕДЯМ=ГАГАРИНА=

«Радостей» - фиолетовыми конторскими чернилами вписано от руки: клерк тоже не понял смысла, - Ирина шутила остро. Видимо, стало чуть проще: 1962-й год, хрущевская оттепель.

 

А что же, пытаться напиться, когда не помогают лекарства? Или – пока еще различаешь расщепленный волос - ?..

Бутоны распустятся в гробу на груди мертвой подруги: пережить жизнь!

 

(Антракт. Зрелость. Третий звонок).

 

Некошенной траве – и некошерной... Нет, не так. - Мой друг американский в Кишиневе, Как слон в посудной лавке, - неподсуден, Как все мы, возвращенцы... – Нет, не так... В общем, тема отшельников, -  как я, то в горах, то в пустыне, то в Димене с видом на Рейн... Все мы живем  в одиночку, а что умираем – понятно. Есть оргазм смерти, бывает – и просто боли, особенно скоротечно под музыку (кто жил с унитазом в обнимку в больничной палате, и безо всякой любви - бесчувственный, как прикроватная кровная тумбочка - поймет меня с полуслова). Главное – это войти в резонанс! (Символ улыбки).

 

Но себя отвлекаешь, как можешь. – Он принял позу памятника и обнаружил, что скульптору нужно было сдвинуть локоть вот так, и что это же положение до него принимали и ваятель, и оригинал, и что он – никак не один...

Лично я вспоминаю, как в туман окно не открыть, - а то поперхнешься. Там внизу прижались мальчишки гитарой к бетонной стене – в том самом возрасте, когда петь опасней всего, но только и хочется. Рок, попсу, один шут (как нежно ругалась моя бабушка-доктор).

Над ними, да не достанешь, болтаются в сетке орешки – для красногрудых и желтобрюхих пернатых (арахис – их деликатес, а птицам другим – не по клюву. Что слышу я? Карр...). Пичуга дыхнула вверх, проверяя температуру зимы:  мы все еще живы.

 

Что Лобачевский прочувствовал в неевклиде? Параллели пересекутся? Так мы давно уже здесь. - Эти пульсирующие подростки, конечно, не знают, что виски у мужчины седеть начнут снизу, и что нужно дождаться, пока наконец уснет эта глупая женщина, - высвободить потихоньку плечо, потирая затекшие мускулы, и закурить.

Нет, они видят другое: бегун дрожит вдоль реки, утопая в сливочном облаке по локоток, - он в узких брючках, футболке, словом, кузнечик... Или вон шествует чинная дряхлая пара: пожилые не целовались годами, стесняясь своих же недостающих зубов... Откуда, мальчишкам, им знать?! А вот невидимыми каблучками выстукивает провинциально красотка. Присвистнули - но молчат, не поется, скоропостижный прострельный бронхит. У нее со всеми было – всего один раз! Но она стеснялась, как я гляжу (сто страниц из окошка), в ранней юности своей худобы: ведь наверное (думала), на ней было жестко лежать, и потом просыпаться... Вон собака облизывает в кустах внимательно – может быть, выкинутое этой скромной кокеткой дитя? Так далеко мне отсюда не видно. Жизнь течет скользко и мимо.

 

Но мы все еще можем быть счастливы...

 

В этой мозаике у меня остаются друзья. Чаще всего – виртуальные, каждого можно додумывать, опровергать. Согреешь булькающей водой коньячный стакан, как в начале зимы полагается, и размышляешь. «Кровотеченье стихов» американского философа и поэта Юрия Тарнопольского, - надо же произнести: «Я – глубоко под городом, Как линия метро».

Или – коньяк в мурашках – «История есть логика убийств, Ее творит какой-то бог-энкаведист»...

Разве мне страшно дожить, если он где-то рядом сидит за столом и прикрывает глаза от экрана? Не бог, а  первозданный поэт и е г о оппонент.

Стихи или проза пишутся чистыми руками (свой портативный коран)...

Я опрокидываю лицо в зеркальный потолок, - нет, не совсем в Елисеевском, но и там Петр тоже вышагивает через Неву (снег струится в ботфорты), сгоняя ворон и чаек с колотого мутного льда державной пудовой (подовой, сотовой) палкой, - и вот занавес задрожал и зашевелился, мои герои переступают из рам фотографий...

 

Нет-нет, я еще подожду.

 

Карр, Карр! Летит без метлы моя боевая подруга. - Убаюкает мелкую Тошку, а сама все косится на освежеванный монитор в готических башнях - а что там разрезало правду? Нет, - приговаривает, помешивая коренья, -  я - так жду от Вас большего! За маму, за бабушку, за заблудших на небе овец. Чтоб не зарубцевалось!

 

Карр удивляется: у нее за окошком совсем другая Москва, чем за моим... Тысячелетье во мгле.

 

Что-то там звякает, пестрой коровьей расцветки. Та ли ты лошадь с каретою с автострады? - Остановилась, переминаясь, ждет нас!

Мои гости не все еще в сборе.

Птица-тройка рас’сыпалась над теченьем, перемалывает подмерзший овес, он струится в тумане. Сигналят слепые баржи. Новогодние елки отряхиваются у дверей каждой хрупкой хибарки (а что это – доктор-дом?). Утиный отель раскинулся на ледяном канале, - вот-вот рождественский ужин.

 

...Обреченно веселый, поджарый Иван Карамазов грядет – на подходе, почти на подхвате, настоян на той же закваске, что по Достоевскому. - Не хочу макароны по-флотски! Подайте раздельно. – (И это о книге моей).

 

Он велел размышлять мне о смерти, и я подчинилась. - «Лекарство, применяемое невежественными людьми  -  вовсе  не  думать  о  ней», как предупредительно все за нас понял Монтень. Вот и мое растянувшееся эссе обернулось к маленьким бабушкам с «гречкой» на коже рук-паутинок. Ах, как жалели они, должно быть, в войну, что первый блин – комом! Напекли б – напросвет, - а на первый уходит все тесто (‘отруби, шелуха). На книгу ухлопана жизнь.

 

Лев Гумилев проживал не только в застенке (но всюду, конечно же, в трюме-тюрьме). У него тоже было какое-то время окно при аникушинском Ленине на Московском проспекте (где, распята, свистит кривобокая и подсудная наша квартира). Ахматова виновата пред Левой не тем, чем он думал и нам рассказал, - но что не вывезла заблаговременно с Родины.

А он у могилы топтался, наклонив упрямую голову вбок от удара: мол, не помогла в лагерях...

 

Как писал Катанян, «В трамвае встретил Кассиля»!

 

Земля разверзается и вбирает тебя, когда умираешь, а потому просят воздуха, лестницу, открытых окон... Так из дома не может быть выхода: эти шесть или семь проходных, да по три двора, как в матрешке, да плюс пристройки внутри, - так что никто и не знает, как дом этот выглядит сверху...

Один участковый.

 

Я в преддверье погрома зубрю Тарнопольского: «Тоталитарии всех стран, Соединяйтесь!» - Бездонного этого зеркала хватит с лихвою на всех: там собой по-женски любуется история-мачеха.

И я постоянно глаза отвожу – то от Сталина на экране, то от нынешнего какого тирана с портрета, несть им числа. Унизительно, недостойно и, кажется, страшно ответствовать на их взгляд, - ощущение странное, стадное - стыдно и грязно смотреть на отца.

За него, не за нас. Но он-то во мне продолжается!

 

У меня остаются друзья. Где-то дышит Володя Магарик, такой виртуальный - как сеть ни забросишь, все пусто... Исколот, просвечен и облучен, но дает стометровку по прозрачным камням Иерусалима, что шаг – то четверостишье и детская сказка.

 

Мои виртуальные дети (все прежде в дворянском роду пианисты, а нынче сменяли клавиатуру на киборд). Трень-брень, энтер в интернационал, но - инсерт, сэр. Как у паука-стригуна, восемь глаз, а скосить – накладка прошлого с будущим. Когда хочешь «кликнуть» на подчеркнутое слово в газете...

- Четырехмерная так ее мать (ах, бабушки, сорри).

К слову, а что повидало и делало это пра- и прабабушкино кольцо на моем безымянном?..

 

Доктор Ген брезгливо поморщилась на тех двух лесбиянок. Но я же их тоже, простите, не знаю (от ответственности не освобождает, статья)! И дело вовсе не в них. Вот шальная лошадка свезет нас до пьяного Кишиневу, и мы разберемся, пристрастная  Ген, в Ваших рябинах-березах и конских каштанах (NB: название дерева).

- Есть у меня там должок.

«Я буду метаться по табору улицы темной», сказал Мандельштам. И Галич  ответствовал: «А пальцы искали крамолу, крамолу... А там, за стеной, всё гоняли «Рамону»! Твоя Радда старится рано. Моя Земфира...

 

Всеобъемлющая любовь к читателю, или не так? Всем братьям по рати, а сест’рам - по серьгам. Рождество без бога и снега; жизнь – без героя. Все было – и не было ничего! Или герои – читатели? – Да несомненно.

Виртуальный роман девы Марии. Гордая лошадь под сбруей небрежно дрожит, - наливается тройка березовой кровью. Скоро спустится к нам Рождество, и мы поднимемся к небу!

 

Все остались, умерла одна Таня.

 

Глава 4. Витражи.

 

Затесалось в коллекцию и поздравление с новорожденной от московских друзей – мой папа в детстве скованно, исподтишка хулиганил с будущим пианистом Лешей Скавронским; подругами были их мамы.

Очаровательный текст – спустя еще жизнь: «Мария Алексеевна Скавронская с искренней радостью извещает о своем появлении на свет 30 января 1964 г. Рост 53 см, вес 3900 гр. Приветствует всех своих ленинградских друзей, выражает надежду на скорую встречу и передает приветы и поцелуи от папы Леши и мамы Иры. P.S. Извещение несколько задержалось, т.к. папа Леша был целый месяц на гастролях и сам только что со мной познакомился».

 

В свою очередь я осознала, что тоже представлена Леше, когда мне был обещан в капелле на Мойке концерт - а заботливые родители меня, разумеется, перекормили, захлопали крыльями и так же участливо отвезли в приемный покой. Я впервые увидела из-за больничной клеенки клизмы, шприцы и блестящий холодный лоток (не хватало глазета). На последние аккорды мы все же кой-как успели... За роялем я помню взметенного Лешу прекрасно - и в разные годы, но казенные впечатления все-таки были сильней.

 

Еще мы однажды сидели в машине среди осенней пригородной тишины (мой первый муж говорил, что березы роняют листву, как монетки, - в Карелии мелкая, круглая, желтая зелень) и поджидали улова: в Дюнах у папы было знакомство по поводу свежих миног, расползавшихся по багажнику, но под маринадом звучащих чудесно, протяжно и солоно (пряно). Впрочем, змей с тех пор я не ем. Они плавают и играют на солнце в метре от нас под окном, в нашем слишком стерильном голландском канале: брезгливы, как я.

..............................

Матовые розочки – открытка совсем другого толка, от Ассоль по имени Люба..

Школьный почерк, линейки проведены карандашом, чтоб строчка была без зигзагов. «Ляля!!! Поздравляю тебя с международным женским днем 8-ое марта. Желаю тебе всего хорошего. Харюкова. Люба». Эта улыбчивая, крепкая девочка и ее друзья-рыбаки никогда не прочтут мою книгу, потому я открыла Вам незнакомое имя. - Вы встретитесь вряд ли.

 

Жила она в лодке, где-то там под кормой, на собачьей подстилке – детство, отрочество и, я уверена, юность. Пропахла рыбой, как сеть (в значении «невод»), и ладожскими крутыми водорослями, а с октября также снегом, содранными бесценными шкурками и костровищем.

Выгребала в Ладоге крупноячеистую смерть лет с трех-четырех, помогая матери – тощей и заячьегубой совхозной доярке, а также отчиму - об одной руке и ноге, веселому, не просыхающему в разных местах, матерому, как волк, убийце.

 

Привезла я охотницу в Ленинград – к Эрмитажу и Пушкину. Люба ночь проворочалась, а наутро захныкала, истекая кровавой слезой и детской мочой: хочу обратно, к своему приливу-отливу и оловянной миске. Вот она, ностальгия! Милая, малая родина. Притяжение вечного детства.

..................................................

Веня, прописанный в Архангельске, поздравляет меня слишком тщательно с Восьмым марта. Это был наш вечерний знакомый - механик с загранки, и я все приставала к нему на предмет былых путешествий, а он отвечал снисходительно... про устройство мотора. Какой там Париж?!

Хотел было свататься и пригласил меня, не догадываясь, понятно, о Блоке, в Казанский собор. Был Веня звездою Востока; притягивал его (больше, чем девочка в гольфах) не захлопнутый тогда еще музей пыток. Признаваясь в надежной любви, вдавил меня Веня в витрину – прокрустово ложе, испанский сапог, инквизиция... Заставил прослушать подряд четыре экскурсии (чтоб самосильно вытряхивать после из обморока). На том мы  расстались надолго... Мне было четырнадцать лет, и полз по спине страх продажи: вдруг купится мама на обещанный ей мореходный и южный калым? И ведь – само обаяние! Рахат-лукум, восточный напор, - этот крепкий орешек.

...................................................................................

А вот всего две из разнообразных и легких открыток мне близкого друга, Саши Саркисова, в довоенном прошлом – бакинца, после – брянского журналиста и волка, впитавшего свою дозу чернобыльского дождя.

Ничего не известно о Саше уже много лет.

Мои глаза давно разучились смеяться, и мне неловко в компании... Так о благополучном приземлении самолета мы узнаём лишь из отсутствия плохих новостей.

 

Сколько цветов на открытке! Саша стойко печатал в местной фабричной газетке, в логове прожженых лесных коммунистов, всюду отринутые и запрещаемые по сути мои стихи. Но это – потом, а первая его открытка отправлена к моему четырнадцатилетию (Саша старше лишь на год). «Милая Ляля! Поздравляю тебя с замечательным юбилеем. Желаю тебе всего самого хорошего, много смеха, счастья и здоровья. Никогда не чувствуй себя одинокой – ведь все наши беды в одиночестве. Вот ты уже и совершеннолетняя девочка 14-ти лет. Думаю, что нам удастся скоро увидеться. Тогда и наговоримся. Целую. Саша».

 

Никогда не наговориться с друзьями! Как Булгаков сказал, «ночь была съедена, ночь ушла». Или – здесь все наше прошлое, кажется – «снег шел крупный, елочный снег»... Но он не тает.

 

Вторая открытка послана скорее всего в июле 1974-го года. «Ляля! Поздравляю тебя с днем рождения. Не знаю чего тебе пожелать, но я очень хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы все было так, как ты хочешь. 15 лет – прекрасный возраст, это возраст ошибок и находок. И ты должна как можно меньше ошибаться, и как можно больше делать открытий. И я уверен, что именно так и будет. Саша».

 

Что нам, жевавшим вместо резины раскаленный гудрон из бочек, кроме жизни, порознь грозило? Свобода затравленного животного. Еще долго, как в пионерлагере вбили, я укладывала подушку вверх острием... Непосредственность свободы, можно добавить. Но ведь каждый гадает на пепле: какое еще самосожжение я совершу?!

...............................................

По ноге поднимаю намокший от лыжных льдышек бумажный чулок... Такие были, в резинку, песчаного цвета. Я оглядываюсь в Вырице на сестренку. Мы обе задумали: если под снегом найдем несклеванную птицей брусничину, то сбудется что-то хорошее (что – я не помню). Все легче доброй быть в крови, перетасовывая время... Или можно прицельней, точней: Великий бог, ты что недосмотрел – Ты, мудрый старец и пострел, То на подругу отвлекался, Подпругу – впрочем, теперь уже это неважно... Две поздравительные открытки стучат в мое сердце.

 

Одна заполнена трудягой, щедрой, грибной и ягодной Леной, женой моего дяди Коти (Николая Алексеевича, я Вам о нем говорила) в мой день рождения в 1972-м году. Пожелание счастья и прочее, последняя подпись – «Машенька»: это моя растаявшая в солнечном свете сестра.

 

Другая открытка, двойная и отпечатанная на чудесной бумаге, приглашает нас с мамой на свадьбу неподалеку от дома, 11 октября 1986-го года; затем состоится праздничный ужин... Подпись – Маша, Андрей. 

 

Как писать о живых?! Лучше я расскажу Вам о загсе на улице Фрунзе... Первый раз я сама подавала туда заявление, а в очереди женихов и невест кричали наперебой: «Вы тут не стояли!», «Кто крайний?». Все это было смешно и печально, сквозь астры и розы. Мой-то несуженый не явился на нашу с ним свадьбу, - тот самый поэт с анекдотцем.

 

...Как-то раз гуляли мы вместе с детьми и расхожим каким-то приятелем мимо мрачного здания, - потащил он меня регистрировать брак. Оскорбленная в чувствах и помыслах, я упиралась рогами. - Знавала тот дом...

 

Здесь вышла замуж сестра моя Машенька, прервавшая это вмененное счастье.

- Светлая, чистая память!

...........................................

Вот еще затерялась (специально?) открытка, выпущенная в 1979-м. Это, пожалуй, самое страшное и дорогое письмо в моей жизни. Слишком нарядная, двойная, поздравительная – такие выбирают для передачи в больницу парализованным, смертникам, - напоследок порадовать обреченных. Она и пришла из больничной палаты.

Коричневым фломастером нацарапано птичьи: «Ляля! Поздравляю тебя с днем рождения. В этот день я с тобой. Будь умницей. Не скучай. Всегда твой Алексей».

 

Это от Леши, которого утопили мы дружно в озере - не до конца. – Его лучший кореш и я, тогда просто случайно - поскольку знакомы три дня - не его еще девушка.

 

Скверно, когда спиртного нельзя, потому что оно не сочетается с уколами, доктор.

.............................

Нет, есть открытки смешные. - Но сердцу не говорят... Это лишь поразвлечь Вас? Например, две картонки от любопытного и надутого бараньим солнышком  корреспондента: Сырдарьинская область, совхоз..., Худаяр Латыпов. О нем писал  Симонов! Выполняя партийный заказ, как Вы догадались. Задарма перекормлен свистящим пловом и дыней.

 

Я в том совхозе дневала среди лебедей и бескрайних зарослей роз, над которыми брызжут медовые пчелы. С тех пор у всех нас аллергия на свет и восточную сладость: нам тоже досталось арбузных нитратов.

Над стопкой персидских ковров и узбекских матрацев возвышался жестокий советский царек и выплескивал из пиалы слезу на ручную работу домашних ткачих. Его внук шести месяцев каши молочной не знал - вгрызался кровавыми деснами в кость разварного барана.

Хваленый совхоз месяцами сидел без воды – лишь бы плавала усмиренная хищная птица, - в сущности, те же рабы.

 

Одна из открыток подписана Худаяром и его любимой наложницей Катей, готовившей ласковый плов в казане на усладу гостям, и вряд ли умевшей писать; другая – владыкой всея, Худаяром с приветом: «Дорогой вадим иванович! Дорогая мамочка! Поздравляю с праздником 1-мая. Желаю крепкое здоровье, радости, счастью. Как вы приживаете столица на родине – городи ленину? Родина моя (?). Мы живем как раньше все порядке. Целую приветом ваш Худаяр». 

А впрочем, душевные люди, - какой разговор...

.................................................................................

В 1985-м году отправлены две открытки – из Кисловодска и из Москвы – от Тамары Давыдовны Руженцевой. Она была уже пожилым человеком, скрывающим возраст; на Грузинах возле вокзалов обитала одна в дымном и артистическом черством быту, где над широкой кроватью встречал постояльцев державный, роскошный портрет, кажется, обнаженной и юной хозяйки. Я помню лишь бело-зеленую краску скупой и холодной красы.

По выставкам заметала Тамара следы, узнаваема всеми, да наезжала к нам в Питер – на очередной бенефис, встряхнуться и поделиться советом. 

 

«С Новым годом всех вас! Самое светлое,  веселое и благополучное я вам желаю. И еще – все то, что вы сами себе желаете пусть будет исполнено». «Получила Вашу открыточку в день отъезда. Я в санат(ории) после глазной операции. Хорошего вам всем 85-го. Пусть он принесет в дом все то, чего в нем нет и еще немножко радостей. Целую всех, Там.Дав.».

 

Наше-то тесное и упрямое знакомство протекало задолго до этого, - мне было шестнадцать-семнадцать. Тамара полвека назад в этом же возрасте была уже замужем, год, пока не расстреляли избранника, - вот и учила меня встречать будущего е г о не в домашнем халате, а после душа, с подкрашенными губами (крутиться у зеркала дома мне запрещалось), веселой, исполненной сил. - Е г о только не было – вечность!

.........................................................................................

Из очередной, не помню какой больницы, пишу я в конце апреля, в 82-м, вероятно, году. На открытке - арка Главного штаба и постамент столпа, обрезанного уже в самом начале взлета. Зато уместился фонарь.

«Моя ма! У меня оказалось много открыток (эта – самая нелепая, посмотри!), поэтому можно без двух телефонных копеек. Живу нормально, еще 7 чел(овек), но окно открыто, светло, тихо. Окна на Моск(овский) пр(оспект), он далеко, но виден и слышен. Чувствую рядом дом. Много уколов, лекарств, всяких церковных свечек,...... Штуку пока оставили, посмотрим (* речь, вероятно, о капельнице). Отдыхай от нас с Сережей, он уже, я надеюсь, далеко! Сейчас впускные часы, отправлю с кем-ниб(удь) открытку. Я читаю и от т(емпературы) сплю. Как Недка? Привет его 4-й лапе на моей половине! Приходи в гости. Не забудь тапочки, книги, сухарики, чай с лим(оном) в термосе (цветном). Целую! Л».

 

Год был ужасен, несмотря на борьбу.

Еще год спустя - ... Дочка Ася с нежным радостным голоском и три открытки – вот все, что осталось от первого брака.

Я даже не сразу разобралась, кто мне писал. Не слишком уверена. «Родная моя! В Новом году я буду беречь тебя пуще прежнего. Ты – самое мое главное дело на земле. Кис». – Очень красивый букет роз и чудесные планы мужчины, еще не потребовавшего у врачей прервать мне беременность.

И дублирующий букет, еще краше – «Лялечка! Я тебя поздравляю и очень люблю. 8 марта. Леонтию!» Я совсем позабыла, что была Лялей, - а уж нежные прозвища  не перечислишь, не вспомнишь... И последняя, общая с кратковременным мужем открытка – бабушке Ане: «Наша дорогая бабушка! Поздравляем тебя с днем рождения, целуем и любим. Ляля, Сережа. 18 февраля 1983. Л-д». Мы только что пережили страшную пору, но в ноябре я наконец стану мамой. – Изумительные розы на обороте открытки!.. Причем без шипов.

............................................................................................................

У меня было столько друзей, точней, приятелей, верней, шумная, подвыпившая и творческая, своя в доску компашка. Пианино, гитары, губные гармошки, свист на травинке и плач кому-то в жилетку. Вот, как пример, заснеженная рисованная Москва – открытка 1986-го года издания, даты не вижу. Почерк художника: это Володя Куц, мечтавший стать пианистом и получивший после окончания музыкальной школы металлом по связкам кистей, - так перебивали талант. Тогда он стал рисовать окоченевшими пальцами.

 

На нашей кухне тренировались полночи два друга-призывника - как напрячь мускулы и повысить давление на медосмотре в военкомате. Наутро повезло Яше, а вот Володю – забрали. Я писала ему открыток по шесть каждый день, на переменках на двухметровом школьном крыльце, с которого свисала и прыгала малышня, цепляясь руками.

- Писала, чтоб не покончил с собой. Мне, кажется, было

пятнадцать.

 

После новогоднего поздравления отслуживший уже, должно быть, Володя, сломленный и разбитый еще много лет, ответствовал так: «.......От всей души желаю, чтобы ни одна печаль, ни одно разочарование не пробрались в ваш добрый, с самыми гостеприимными и милыми хозяевами в мире дом! Радость и успех, удачу и благополучие – вот кого ужасно хочу напророчить вам в спутники всей вашей жизни! Володя».

 

На сломе 1977-78-го годов я пишу стишок Люсе Махотиной, музе Сергея: «О, Беатриче – коноинженер, Пример товарищам, родным и близким!» - Но похвалы подруге и жене Не умещаются в одной записке...».

На самом деле во время их свадьбы, будучи приглашена в мастерскую друга моего дедушки-самородка, скульптора Аникушина, а по совместительству Люсиного родного дяди, я кружила неподалеку, не в силах побороть свое детское горе; а вечером разрыдалась в сестрорецком кино – о любви не ко мне, о чем же можно еще? И фильм шел цыганский...

 

Но вот открытка от самого Сережи Махотина, их было великое множество: мы  ведь дружили и все сочиняли стихи, а он еще – песни, – какие!

Читаны сотни раз, окроплены слезами, открытки всегда изумительные, - только вот даты здесь нет. Стихотворение маме!

Сережа, наверное, сам уж отпраздновал сей юбилей...

 

«Нам торопиться снова! К Вам! Сюда!

Всего милее!

Да будут здесь добры всегда

К вам юбилеи!

А то, что юность, Вам, быть может, пригрозят,

Не повторится,

Так это – пятьдесят на пятьдесят,

Как говорится.

Махотин и Ко».

...........................

Повзрослевшая моя эпоха, стобняк свободы и воли... Я коротко замужем, пишу маме на очень красивой веселой открытке – три кролика тащат морковь: «Поздравляем маму!» Внутри рисую морковку: «Поздравляем нашу маму, желаем ей любить всех троих, а собака персонально просит не курить и закрывать окна! Твоя простуженная дочь Ляля, ее простуженный муж Сережа, наш общий больной Нэд. Семья Володимеровых».

Это значит, что нет еще дочки, и я стараюсь зазубрить наизусть своего Нэдку (вгляжусь – и закрою глаза), потому что собаки живут короче. Хожу кругами, запоминаю наощупь, на запах шерсти после дождя, солнца, снега, на голубизну кожи под черно-оранжевой шубкой. Книжка пропахла псиной...

Не помогает.

 

(Лоскутный коврик).

 

Глотать водку согнувшись, да еще на полном скаку, весьма неудобно. Но это повальное время!.. И конь еще сбоит, вприсядку, с ноги.

 

Я пустым фужером тянусь и показываю сквозь мглу: - Дворец Нассау!

(Могила – яма долговая, Давно говея, убегая, Но добывая на еду, Лечу – и плачу на ходу).

Мои приятели с удивлением слышат, как с натугой продвинулся маятник привратных часов: озирается на карету другое тысячелетие.

Башенки отлетели и скрылись в тумане. Вороны увяли, и сморщились гуси-лебеди. На Рождество не бывает, естественно, боли! Сплошное младенчество и щенячий восторг вместо «козлиного голоса трагедий», как сказал бы Катаев.

 

Вон тот же честный папаша у светофора прикрыл свою тройню, - невидящий взгляд бытовщины... Воспламененный чувством долга, мертворожденный герой, - точно такой же сто’ит в Кишиневе, дочитывая по слогам: «...налево пойдешь - ...» . И ведь только по пятницам. Под сеточкой синих прожилок на руках и ногах в брючной скомканной паре, – без витамина В в отцветшей крови

 

Нет, все же еще далеко! Пролетаем две крошечных речки на самой границе – Динкел и Аар, отсюда берет начало мое новое светское имя: в обществе я – Динкелаар(ша)... Вот и Германия скромно расставила грубые вышки возле полей, - скажут сердцу так много; а в прямом эфире – снова война, как спектакль и футбол! Ледовитым губам не извиться, - излить полынью...

 Рощицу окружили три неподвижных стрелка в оранжевых куртках: выжидают, и методично выводят кролей. Нет, еще долго. Горизонтальная игла гриппа впивается в помертвевший мой третий глаз. – Часы все еще не пробили.

 

Я вкус и запах цвета предвещаю, но ничего понять не обещаю и объяснить...

Вон русский Татищев планирует над Парижем, - нас не туда занесло, - приодеться разве в Тати? Но все в руках рассыпается в пепел! Он, эмигрант, просто хочет благопристойно разойтись с эпохой, стихией и жизнью. У него анекдот: нищие газпромовцы на днях вот тоже тут были проездом... Куражились, новые твари. Это нам он машет рукой, за будущее - не в ответе. Эйфелева башня, как ракета-хлопушка, вот-вот взлетит.

 

...Или это мой беглый отец откусывает заусенцы и, наконец-то задумчиво, грызет ногти в опустевшей темной прихожей?

Я так это себе представляю: в одном его ухе звенел и размазывал, раскатывал всю природу по небу Рейна залетный радостный тролль... Теперь уж по небу Сены, с исподней Невы.

 

Здесь нет места сказке. Там где-то внизу рас’сыпал кошачий корм на асфальте мой выросший мальчик. Я вижу рекламу – продажную киску: «Борис может все!» Мой сын подсчитал, что так ему в Питере будет питаться дешевле и проще, - из миски.

 

Никто ему не сказал, что любая еда готова тогда, когда начнет вкусно, томительно пахнуть!.. Нет, это пшик: так мы жарили голубой сулугуни в свое голодное время, и от него оставался мутный кипяток с кусочком застывшей резины...

 

На переменке мой сын грызет бомж-пакет – сырую, сухую китайскую вермишель. Так верните мне этого панка!

 

Испуганно я названиваю в другую страну. – Але? Это мама.

Он переспрашивает, моргая льдинку в глазу. Мы его предали, он нас потерял и не помнит. Хозяин, сдающий ему комнатенку, подозрительно рисует крестики-нолики на плакатах: 2 х 0 = ...

Планета Земля отразится в ручье и начнется опять, качаясь боками, скрипя – это душные стоны телеги. Транслируют смерть...

 

Мой побелевший отец ставит пломбу у моей же приятельницы-дантиста. Пробирается к выходу, не заплатив. Небрежно бросает: - Вам Ляля пришлет из Голландии гуманитарную помощь! (- Танцуют все!)

 

Усыновив, из дому гонят опекуны.

Тут и Райкин бессилен. Сашкина сестренка боится проспать натужный стрекот будильника, а потому в пять утра отплясывает под радио-ритмы: не опоздать к самолету!

Она говорит мне уже в Амстердаме: - Ты, мам, не волнуйся, не мылась я две недели, но Саша-то – месяц. Это личный рекорд!.. Я спала там в костюме. Но ведь зато на простынках!

А почему это, мама, когда я сдала на права, то инструктор кричал: - Не держи ногу на сцеплении, уйдет много бензина! И не включай, дура, фары – экономь свет. Ты что тормозишь на зебре?! Это же чурка, – дави!

..................................................

Карр, заслушавшись, вываливается из кареты на полном ходу, и мы ловим ее за крыло и втаскиваем гурьбой обратно, отплевываясь от ветра и глухо пыхтя. Засмотрелась на побежденных: Не дай мне, жизнь, прославиться до смерти, Не дай мне, смерть, презренье заслужить... Или прозренье, как лучше? - Карр отвечает венками сонетов.

Живем в языке, - наднационально, над-племенно, а главное, пламенно! Сгорая, не жги, а свети. Ни зги и ни жара... Захлопните полость, затейник, а то поддувает. Вот здесь!

 

Мы с лихими гостями сильней раскручиваем зеркальный клеенный шар из осколков, - раскачиваем волшебный фонарь. Перетасовали открытки, как карты.

– Снимите, маэстро!

Три дамы и джокер...

Я тку щемящий, призрачный танец с возлюбленным, но вздымается занавес, и мой любимый оказывается убитым, но без похоронки. Отяжелел и выспался на моей звенящей груди.

 

Конь высекает копытом искру. Лошадки взвихривают подолы и елозят яблоками в синеве с прозеленью и червленьем. Молоко загустело и опрокинулось в облака. На облучке, передайте бутылку... ах нет же, гитару!

Сюда, Карамазов, поручик. Шампанское, пли!

...............................................................................

А вот две открытки, степенный читатель, из семьи, мне небезразличной. На двойной с хризантемами-астрами писала нам тетя Таня, о которой я говорила неоднократно (да столько всего – не упомнишь!), и которая меня поддержала в круговом равнодушии близких:

«Ленинград, 14 августа 81 г.

Дорогие, родные Лялинька и Сережа!

Добрый день!

Рады и приветствуем Вас с Вашим счастьем!

Хорошего отдыха вас, чудесного настроения! Молниеносное оформление Вашего союза и столь же быстрый отъезд не позволили нам вместе с Вами порадоваться этому событию! Но мы все надеемся, что мы еще это наверстаем! Лялечка! Я уже после 1,5 месячного отдыха-дежурства на даче – вышла на работу. Лена приняла вахту!

Сейчас на даче еще Ленина троюродная сестра из Москвы.................Ходим за грибами, ягодами. Недавно перестали купаться в озере – чуть похолодало. Анна Павловна тебе, наверное, пишет, так что ты о ней знаешь, что она собирается в Москву. С неделю тому назад говорила с твоей мамой. Она сказала, что начала приходить в себя, но первые дни очень скучала..............19-ого приезжают домой Вадик и Миша. Леночка сейчас, некоторые дни в отпуске принимает экзамены у абитуриентов Торгового ин-та по географии – рассказывает разные «шедевры» ответов. Бабушка наша – чувствует себя плоховато – все что-либо болит. Но наверное до конца августа будет с Аней и Ирой на даче. Всего, всего Вам обоим хорошего. Крепко Вас целуем, помним, обнимаем. Ваша тетя Таня, Лена, Толя, баба Аня».  – То есть Агния Парменовна, тогда старшая в этой семье.

 

Они жили на даче на Лешином озере. – Так точно, где он тонул.

Перечисление всех гостящих родных, естественно, я выпускаю. Моя мама «приходит в себя» - так как я вышла замуж. Лена преподавала – и разумеется, честно: за экзамены тогда взятки не брали, тем более – в этой семье, слепо верящей пустым идеалам.

 

28 декабря 1982-го года была послана новогодняя открытка, смешная: жираф тут тянет повозку зверюшек, целый оркестр. Почерк Агнии Парменовны - уверенный, так что виден сильный характер. Но она пишет уже с ошибками, забывает фразу, - стареет.

 

Мы тогда жили втроем в моей прежней квартирке (давно уже не моей), на Авиационной - безымянной по сути, так как этот проезд под окошком в длину бескрайнего дома поленился дед мой наречь.

Старшее поколение постоянно желает мира – и, я думаю, каждый раз облегченно вздыхает: вот еще один год, преодолели, дожили. «Дорогие Олечка, Лялечка и Сережа! С Новым годом – 1983! Пусть он для всех нас будет мирным и радостным. Принесет доброе здоровье и хорошее самочувствие! Очень хочется, чтобы у всех вас было больше интересных встреч, творческих удач, успехов. Крепко вас целуем, обнимаем. Бабушка Агния, Таня, Анохины».

.......................................................

Передо мной пошевеливаются на ветру две открытки от Вероники, чужой теперь дачной соседки, - сквознячок над зимней Землей. Роскошные белые розы на темном бордовом фоне, - цыганский романс (ах, уже скоро, Алеко!) «Милая Лялечка! Поздравляем тебя с днем твоего рождения. Желаем тебе счастья, крепкого здоровья, всего, всего самого хорошего в твоей жизни. С уважением, Вероника Леонидовна, Константин Андреевич. 1982 год». Прошло-то всего двадцать лет...

 

С Костей встретились мы над обрывом на тонком мосточке; на плече (коромыслом) у меня держалась лопата, нечто на длинной палке, чем я развернулась, как это бывает в кино: папа давно отказался меня защитить, чтоб не испортить соседственных отношений, а Костя меня поджидал - и пристал, как медовый кипрей.

Отсидел он уже к тому дню четверть века по мокрому делу – и как фашистский староста, и за всех нас вперед. Вероника пред ним была девочкой – отбывала по дури три года, за воровство и подставу...

Гигантского роста и беспредельной силы зверюга успел растеряться от растрескавшегося черенка, и крупно катился в смородину да крапиву.

 

Вторая, красивая тоже открытка, напоминающая роспись подносов, очень уж краткая: «Всех поздравляю!

Вероника леонидовна. Желаю всех благ. 1985». Сестра чужого таланта.

 

За пар’ное поле, надышанное под картошку, соседки платили натурой и Косте, и всем мужикам. Но Костик сладил попутно с дождливой овцой у сарая, - ему хватало любви!

Широко отсутствие сердца.

 

Пришло время по памяти собирать грузди и рыжики, позвякивая-поскрипывая ободом об эмалированное ведро.

...........................................................................................

Одноклассник мой Саша Пальмовский грыз перьевую ручку в соседней колонке и вдруг заметил, что вывожу я чистописание левой рукой! Меня поднял на смех весь наш второй Б. Так началась моя ломка.

 

Саша мне пишет, должно быть, в восьмидесятом: «Ляленька! Вот они и пришли нежданные 20. Лет пять назад мы считали их стариками, полными уверенности в жизни и счастливыми. Оказалось, что не так, и по-моему это здорово! Все еще впереди. Надежда все-таки – великая сила. Желаю тебе здоровья и побольше солнца в жизни, меньше льда и твердую веру во что-нибудь. Целую. Саша». «Твердую веру во что-нибудь» - это значимо...

 

Его мама сказала моей, поправлявшей, пригнувшись, мой белый шелковый бант, что я Саше нравлюсь! Ту ночь я почти не спала.

После третьего класса родители увезли Сашу в Москву навсегда (как я своего возвращаю сегодня от армии), и началась многолетняя переписка. Подобные драмы случаются разве что в детстве, - их просто запомнил Шекспир...

 

«Ляленька, милая!  Поздравляю с Новым годом и желаю счастья и счастья ! Как ты поживаешь? Как книга? Напиши и, пожалуйста, порадуй! Сам я сейчас окончательно обалдевший от работы и застоя на литературной ниве. Все болит и боюсь бумаги. Наверное, что-то ломается. Подрабатываю в ТАСС и ребята устроили мне два «вторника» - семинары на Герцена, 25. Был у Ошанина и Михайлова. Опрокинут и смешён. Сгоряча все мое покидал в корзину и только теперь отошел. Начал соображать. А в общем, так, наверное, и должно быть. Поздравляю и целую. Саша. P.S. Обними Ленинград!».

 

В заветном, единственном на страну Литинституте всех нас, как вшей, сгоняли и щелкали под гребенку, - так искалечил Сережу Махотина и пытался короткое время меня – «поэт-песенник» Лев Ошанин. Подвигом было – не вмешиваться, не давить. Что нам не грозило.

...........................

Вот три разных открытки – и две дублирующихся, но на двух языках, русском и португальском, - писал Паскоал.

Одна приурочена к моему двадцатилетию, - и не по-нашему. Вторая – маме к Первому мая. Дублирующую приведу лучше полностью, и не ради улыбки: интересен взгляд человека. «Уважаемая Ольга Николаевна! 36 лет тому назад был разгромлен фашистский режим во всем мире. Многие трудности принес эта война людям. И так уже 36 лет живем под чистом небе, без войны. Мы каждый день, каждый минут добываемся к тому, чтобы не было больше война. Это желание и борьба будет исполненное. Я горжусь тем, что многие женщины отдали свои жизни ради нас будущее поколение. Мне хочется поздравить Вас с большим победом и пожелать вам самого хорошего, наилучшего и больших успехов в работе и личной жизни. С ПРАЗДНИКОМ. Ленинград. 9.05.81. Паскоал».

 

Он был – надеюсь, и процветает – курчавым и низкорослым ангольцем, прирученным моей мамой, подкармливавшей и утеплявшей русской зимой чужеземца-студента (- моему Сашку сей любви не досталось). Мама дотрагивалась до проволочных завитушек на его немудреной макушке, отдергивала руку и вскрикивала: экзотично! С Паскоалом мы лепетали на его языке, для меня это было существенной практикой, потому что читать романы Жоржи Амаду на филфаке нас научили, а вот расслабиться и заговорить – не давали, конечно, сознательно, оберегая от правды. 

 

Характерно и то, что открытки адресовались обычно именно маме (традиция? Или лишняя кость?). Последняя из сохранившихся отправлена маме же 3 марта 1982-го года. Она дала поносить ему лучший мой свитер, и с тех пор Паскоала мы больше ни разу не видели.

 

Глава 5. Не хватит этой открытки, чтобы...

 

4 ноября 1983-го родился мой колокольчик, выстраданная и любимая девочка Ася. Мне еще долго мерещилось, что переселилась в нее душа Нэдки, не выдержавшего одиночества и отсутствия ласки.

 

Я уже с Асей осталась одна, но мой отец помогал на даче продуктами, привозя банки ящиками, а пакеты коробками. Он был тогда подозрительно, неуемно, ревниво и счастливо щедр... Ненадолго хватает.

Полугодовалая Ася старалась забраться под шланг с ледяной колодезною водой; смеялась, когда ее окунали под снег в горную и булькающую рыжую речку. С витаминами было неважно, и я выжимала ей через марлю сок... проклюнувшегося щавеля, разбавляя круто сладким чайком.

 

Великолепная фотографическая открытка Карелии – пейзаж Кижей. Я пишу с нашего хутора бабушке, ощущая уже неудобство письменного общения с таким стареньким, но строгим и мудрым корреспондентом, и от этого запинаясь все больше. Как знал Чуковский, из-за его безотцовщины «все письма ко всем – фальшивы, фальцетны, неискренни»...

 

«Дорогая бабушка, сегодня тебе позвонила, теперь беспокоюсь, что у тебя со здоровьем. Позвонила случайно утром (хотела и ждала вечером), надо было уж сразу сказать, дошла ли посылка.

Мяса тут полно, оно испортится. – Не понимаю, за чем присылать еще?! Ну, теперь поздно, так что скажи папе спасибо. Но больше не присылайте, ладно?

У Аси внизу прорезались два зубика, заметила Вероника – стукнула ложечка, когда Вероника давала Асе бульон. Я отвернулась, и ей дали чашку куриного бульона и соленый огурец! – Сейчас диатез... Ася сама сидит. Когда я тебе звоню – всегда по талончикам, т.ч. ты не спеши повесить трубку, - нас предупредят и разъединят сами. А то ты куда-то спешишь, и я не понимаю, - вдруг это тебе со мной говорить надоело?

Целую, бабушка, бегу к поезду – опустить. А ты постарайся не болеть! Твоя Ляля».

 

Веронику и Костю Вы знаете слишком подробно... На открытке новые серийные марки, «эвриала устрашающая» - фиолетовые цветы в пруду, и «кубышка» - на глаз простая кувшинка. Такие водились у нас.

..........................

Вскоре, когда Асе было месяцев десять и мама меня отпустила на пару недель «набрать свежего воздуха», в самолете на юг я угрюмо знакомилась с Арташесом Агозяном, армянским писателем. В тот же день я рискнула с питерской мелкой бумажкой явиться в Дом творчества, куда меня не пустили, и расплакалась, помню, от безнадеги (знала ли, что жизнь готовит!). Откликнулся Арташес, мы разговорились.

 

Две открытки, без даты, но поздние, я приведу. В одной речь идет о событиях 1989-го года, - это для тех, кто забыл. Поразителен текст поздравления! Пару строк я бы высекла на гранитной российской скале.

 

«Милая Ляля! Примите сердечные поздравления и пожелания в новом 1989 году! У нас каким он был? Что дальше сказать, если на центральной площади Еревана вместо елки стояли танки, и на всех площадях стояли и стоят танки. Целая танковая армия, а возможно и две армии – в Ереване, мне в глаза попался танк №860. Власть у нас держится только на штыках. А Наполеон сказал – со штыком можно делать все, только на нем сидеть невозможно. Всего наилучшего. Арташес».

 

Мартовская сирень, поздравление, общее я выпускаю. «............Не пишу с праздником, так как у нас в народе утвердилось понимание, что там где царит однопартийность, там царит деспотизм, и там праздников быть не может!

28 февраля весь Ереван поднялся и с революционными лозунгами, транспарантами, флагами, криками прошел (народ? Парад?) по городу к памятнику жертвам геноцида 1988 года. От твоего имени также я поставил букет цветов к памятнику жертвам нашего народа 1988 года.

Армия себя держит точно как оккупационная – никакого сношения с солдатами невозможно из-за боязни верховной власти, что армия при этом перейдет на сторону народа. Государственный аппарат явно не выдерживает в политической полемике с народными трибунами, вот и ищет выхода в травле армии против народа! Но народ держится крепко на своей платформе. А как у вас? Здесь ходят разные слухи о питерцах. Мы верим в революционный Питер. С уважением, Арташес».

 

Но верили зря. Равнодушие коричневой и зачумленной столицы непостижимо ни Гоголем, ни Достоевским, как она их ни жгла...

А «как у нас», в самом деле? - Никто и слыхом не слыхивал, что там творится! Летал Сережа Махотин от журнала «Костер» и, запинаясь, рассказывал, больше округлыми жестами. Выступала Сильвия Капутикян, и я помню, что после показа документального фильма в зале случились инфаркты.

Но П и т е р не знал – н и ч е г о !

 

Вслед за этими открытками мне хотелось бы перелистать поздравительные другие, азербайджанские. - Не менее мне дорогие.

Вот Касумовы из Минвод, это тоже родня по невстреченному мной дедушке. Как там бомбят их сегодня?!

 

Есть Гек-Гель - или это Гель-Гью? Заливает открытую рану студеной водой. Свети, моя боль!

 

…Вот открытка другая, и тоже, возможно, от родственницы. Я хочу этот текст обнародовать, потому что он очень обычен – несет в себе время. Ведь это же сообщение о себе впервые за несколько лет, то есть сказано самое главное. Напечатана открытка в 1972-м году, но к моменту ее написания у меня уже была Ася; двойная и мартовская картинка, русская национальная роспись на черном фоне.

«Дорогие наши Оля, Ляля и Асенька! Поздравляем вас с праздником. Желаем крепкого здоровья, много радости и успехов. Как маленькая Асенька? Ляля. Пиши нам; мы очень рады, когда от вас получаем письмо. Как Оля, не собирается ли к нам? Гюлинька моя сдала гос. экзамен, сейчас работает над дипломом. Лялинька, она мне в Саратове достала пальто финское сверху плащевой материал, а снизу стеганое. Отделано вельветом, симпатичное. Так что об этом не надо беспокоиться уже. Рауф служит, получила благодарственное письмо от командира части. У Гюли свадьба намечается на июнь. Как было б прекрасно, если б вы приехали. Об этом я вам сообщу. Наргиза передает привет Вам и Асе. Целуем крепко. Ната».

Нет, я не помню родных.

 

Две долгожданные открытки от моей тогдашней и мудрой подруги Наталии Соколовской, переводчицы с грузинского и поэтессы.

Одна картинка очень красива – изумительные сумерки в окрестностях Пицунды; неразборчивый почерк: «Лялькин, родной, прости, что отвечаю этой одной открыткой – писать нет ни сил, ни настроения. На этом прелестном берегу я провела две недели, но ни покоя ни мира в душе не прибавилось. Хочется плакать (и выть), что будет – не знаю. Надеюсь быть в конце декабря в Л-де. Напиши, что тебе привезти. Я прямо из аэропорта заеду и привезу. ОБЯЗАТЕЛЬНО НАПИШИ. Целую нежно-нежно тебя и зайку. Привет маме, Сереже Махотину, всем. Целую, Наташа. 11.12.83». Моей Асеньке тут уже полтора месяца.

 

И вот вторая открытка, написана много поздней. Я уже и еще снова замужем, с двумя детьми. «Дорогие Лялечка, Саша, Асенька и Сашенька! Поздравляю с Новым годом! Главное, чтоб вы были здоровы, писали стихи, картины, учились читать, ходить и т.д.... Обо мне – при встрече в конце января. P.S. Маме мои поздравления! Обнимаю. Целую. Наташа (и Тенгиз)».

Открытка из Тбилиси, до востребования. Вероятно, хранит еще запахи и Наташиных духов, и хачапури, и солнца сквозь ветки инжира.

 

Жила Наташа у Ниты Табидзе, в комнате Пастернака. Я там однажды была, привозила Наташе беруши - заглушки от шума машин под низким окном.

Тенгиз никак все не смел расстаться с первой своей половиной, перенес инфаркт, и было там горько и слезно.

Наконец-то друзья мои оказались одни – обожали друг друга, - настоящее, уважительно-редкое чувство. Родился у них длинноресничный, весь стрельчатый и лучистый Нико.

 

Тенгиз ненадолго поехал в Тбилиси – и там погиб от очередного инфаркта.

Мы провожали Наташу в пулковском аэропорту, но не было рейса. В тот день, конечно, не стало и прежней Наташи.  

За этими буднями слишком многое сокрыто от глаз.

.........................................................................................

А моя мама в это время выясняла отношения и получала и вот такие открытки – от Наташи своей: «С Новым годом, Оля и Ляля! Здоровья вам, счастья и радости, благополучия и успехов, душевного равновесия и семейной гармонии, исполнения желаний.

Твоя злая, завистливая, бестактная и недоброжелательная подруга Наташа».

На обороте умный ежик в очках идет со своею корзинкой. Еще одна Инна Панкова... Но маму ценят и любят эксперты – коллеги, ученики.

 

С трехлетней Асютой мы собирались – и съездили в Челословакию (выше я Вам рассказала об иностранной и школьной подружке). В последние ясные дни с моим мужем, художником Сашей, послала я Тане открытку (Чуковский был прав: наши комплексы) с видом «Памятник Богдану Хмельницкому в Киеве»: «Привет, Таня! Здорова ли ты? Наверное, сейчас у тебя каникулы, можно свободно вздохнуть? Началась весна. Мы с Сашей недели две жили на даче, загорели, получили веснушки на нос; Саша много писал, а я просто набиралась сил. Мама сейчас уехала на юг, мы теперь снова сидим с Асей. Мама ушла на пенсию, теперь совсем свободна. Напиши о себе, о племяннице. Что дома? Мы будем теперь все время уезжать и возвращаться, но письма дойдут. Да, если ты будешь присылать вызов, имей в виду, что нам придется его здесь оформлять 2 месяца как минимум, к августу можно не успеть. Сообщи, как нам планировать лето. Привет твоим! Целую. Ляля».

Тут хотела я было поведать о Саше большом - и как снял он мою маму с работы и обещал помогать (обманув), и обо всем том лете, когда не хватило секунды покончить с собой (попытаться), и в каком состоянии мы с Асей летели и жили в Словакии. Все это – навеки за кадром.

.......................................

А вот открытка от еще одного творческого человека – фотографа, журналиста и смехача Вити Певцова. Он ставил зам’ки на милицейских дачах и попутно снимал (проходящих, на пленку), - так мы познакомились, с вечной моей почти неприязнью и строгостью. Созваниваемся много лет.

«Лялечка и твои славные детишки!.......» - поздравление с Новым годом от Вити, поющего-пьющего тогда, почти как Высоцкий. Он вынужденно спал на могилах в Москве на Ваганьковском кладбище, пока еще было тепло... Но соседей искал - по таланту.

 

...Кузнечик (бегун?), представьте, играет на скрипке. Внутри - два детских рисунка – думаю, Лады, которую воспитал мой добрый к чужим отец, - и речь о той кошке, что опускала Ладуся за шкирку в ведро с зеленой масляной краской: «Норочка поздравляет Асю!».

Норка вороного хвоста со свежей (от рождения) ваксой, блуждающая по спине моего папы - особенно за рулем, когда впивается на поворотах в шею и плечи...

 

Никто, впрочем, не сшил лучших платьев из неба и облака маленькой Асе – на картонке, шелковых и кружевных, - чем Ладина мама. Но все быльем поросло - особенно Норка, к которой я так ревновала отца.

 

...Тот же примерно год – но другая эпоха, открытка из Питтсбурга: «Дорогие девочки, Ольчик и Ляля! С Новым годом – радости и успехов, и встреч! Получила ли Лялечка мое «деловое» письмо? Я забыла поблагодарить за чудную Лялькину фотографию. Оль, а она тебя красивше, вот! Мои дела – как в сказке. (Тел. мамы...............) – жду пересадку печени... Вот так. Но бодрости и надежды не теряю. Привет Юре и Наташе. Целую вас и жду письма. Ваша Наташа».

 

Красивая американская открытка, двойная и яркая, тогда еще редкость для нас. И не украли! Некоторые письма из-за рубежа я потом собирала на чердаке – постарался завистливый почтальон... Речь в открытке идет об инструкции эмигранту, о возможных путях, - тогда мы не знали и этого.

 

Операцию сделали, продлив жизнь Наташе на долгие годы. Телефон ее мамы - молчит. Моя там приписка – маму звали Елена Федоровна, - светлая память. Умерла она в голод, когда я везла уже ей от Наташи бутылочку жирного, нежного, спелого масла, - не дождалась, заказав. А незнакомые доллары тратить боялась: хранила на похороны и российское «завтра», как – в неизвестности – все несчастные, близорукие старики.

 

...Совсем уж ребячья, самодельная открытка - тем теплей и приятней: племянник мой Тема наклеивал собственноручно лепестки на картонку, получился цветок, и фломастером вывел - 8 марта. «Алисе и Ляле от Темы». Буквы «и» смотрят в обратную сторону, как у всех малышей. Пути разошлись, может быть, навсегда: новым русским приходится быть патриотами, чтобы не думать. И жизнь идет мимо них, незаметно.

 

...Роскошная, огромная канадская открытка от моей Валечки, - мы таких и не видывали (теперь у меня есть почти что метровая – это от Йоса). На всю жизнь сохранившимся, ученически аккуратным почерком русской хозяйки и рукодельницы: «Дорогой мой человечек, милая моя девочка! Как хорошо, что ты родилась в этот день, и что мы встретились. Зеленогорск, пр. Героев, дача. Не хватит этой открытки, чтобы написать, что я тебе желаю, да ты и сама догадываешься; о чем мы долго говорили у тебя на кухне на Авиационной 13. Очень переживаю за тебя и хочу, чтобы все у тебя было хорошо! Ты у нас молодец, многого достигла в жизни. А каких ты родила и воспитала замечательных Асюту и Сашка! Твой дом всегда гостеприимен, ты очень добрый человечек, Лялечка, и ты, наверное, знаешь, что мы все тебя очень любим! Обнимаю тебя, хочется тебе подарить охапку цветов и быть в этот день вместе, надеюсь, что будем. Таня тебя целует, привет от мамы. Целую тебя крепко и в этот день поднимаю бокал за тебя!!!»

Год не проставлен. Возможно, открытка писалась до эмиграции Вали, когда она гостила четыре месяца у сестры, потом вернулась, и я почувствовала, как у меня, зависти так и не знавшей, по телефону меняется голос - на подобострастный: «Валечка издалека!»

 

...Совсем непонятно откуда взявшаяся открытка – может быть, забыл ее в книжке Саня Лурье? Думаю, как раз ему адресована. Изображен берег Египта, впоследствии столь мне знакомый. Ни даты нет, ни фамилии, но по смыслу 1990-й, голодный должен быть год. Тогда мы общались все время и вместе со Славой Рыбаковым праздновали втроем Старый Новый год в Комарове. А может быть, с автором этой традиционной в определенном смысле открытки мы были втроем в ресторанчике «Погребок» возле редакции журнала «Нева»? Там было незабываемо вкусно...

«Уважаемый Самуил Аронович, позвольте поздравить вас с наступающим Новым 1990-м годом и пожелать здоровья и творческих успехов. Пользуясь случаем, хочу извиниться, что не позвонил из Москвы перед отлетом, и поинтересоваться судьбой моих рассказов (тетрадь передал Татьяне Николаевне). Вероятно, они не отвечают высоким требованиям вашего серьезного журнала, но может быть Вы возьмете на себя труд предложить их кому-либо из своих коллег в др. изданиях. Если у вас есть какие-либо просьбы или пожелания, буду раз сделать все возможное для их выполнения. С уважением, В.Лавров». И приписка пожеланий той самой Татьяне Николаевне, как требует этикет.

 

В это время у самого Сани были только такие «просьбы и пожелания», чтоб дописать измучившую его статью о Бродском, повисшую из-за депрессии, да чтоб отстали фашисты, набиравшие уже силу - и вообще не убили из-за угла; чтобы  поменьше авторов атаковало редакцию в этом году, потому что работало там два с половиной человека, рукописи дымились от пыли и давности на солнечном зимнем луче - и просто был полный завал, если мягко.  

............................................

Пачка художественных открыток, выбранных человеком со вкусом. Дат практически нет. Только две привязки ко времени, – вот 13 июня 1979-го года: «Лялечка, здравствуй! Очень-очень тебя поздравляю с Днем твоего рождения (наступающим? прошедшим?) Желаю тебе писать стихи! Передай мои поздравления Глинке (не знаю ее адреса). А я живу в миленьком-маленьком городе Тата со старинным замком и водяными мельницами. Тружусь в рамках СЭВ: обучаю 2-х симпатяг-венгерок рус. яз. Участвую в мероприятиях, купаюсь в озере, купил заграничные штаны. Возят по Венгрии (.......), обещают неделю в Будапеште (прекрасный город). Я стал экстравертом (помнишь?).

Огромный привет маме, Неде и всем! Андрей».

 

Не знал автор, что всю жизнь предстоит ему жить среди мельниц и ходить в «заграничных штанах». На открытке – ракурс города Тата, мне неизвестного.

Про Лену Глинка, неожиданную сестру мою и подругу, я выше писала. Как-то компанией провели мы студенческие каникулы в январе в пансионате или подобном приюте на Финском заливе; явились на танцы гурьбой, но русских мальчиков туда не пускали – зато обихаживали африканцев и наших девиц. Один карий детина прижал меня на черной лестнице, так что с ним катилась я кубарем, оставляя лоскутки кожи на память ступеням: помню сукровичный вкус неуклюжей борьбы и страха.

 

Арестовали тогда, конечно же, всех наших друзей, кого удалось там схватить полицаям, переодетым в новогоднее-штатское; посадили в кутузку в Зеленогорске Андрея и Лену, моя мама пыталась помочь, - за «связь с иностранцами» тогда сразу лишали диплома, распределения и всех привилегий дальнейших.

Помню, как я ползла по-пластунски в сугробах, оставшись на воле и уцелев так случайно, позорно, - пыталась увидеть ребят в морозные окна с железной решеткой в распахнутый веер.

СЭВ, возможно, «пробил» по высокому блату папа Андрея, декан, - хотя мог мальчонка выслужиться и сам - сидеть шепотком, так что заслали потом официально на практику в Венгрию.

 

На открытке - вечерний закат. Есть и дата – 25.06.81. Приписка вверху – «Напишу еще. (Девиз латинскими буквами). Боевой привет шефу и всем!» Шеф – это Лейкин, поэт и учитель. «Все» – это наши друзья, со многими Вы тут встречались.

«Здравствуй, моя подружка Ляля! Плац, казарма, рота, ленинская комната, капитан,.......(грязное ругательство), с места с песней строевым шагом марш, старшина, «рассольник», «каша», «компот», грязное ругательство. Меня навЯзчиво преследуют 2 явления: смертельный страх потерять пилотку с красной звездочкой и сон про какие-то концентрические круги, сквозь которые проплывают головастики с хвостами кисточкой. В остальном все нормально. Курсант Сольницев».

 

Когда мальчик в очках и с нестриженным одуваном над головой вместо прически, дозволенной в школе, еще не был в помине курсантом; когда он щеголял в единственном модном бадлоне кирпичного цвета, и мы оба высиживали вечера на подготовительном факультете журфака, то казался он интеллигентным маминым сыном, разговаривал слишком тихо, - ох, омут и черти пятнадцати лет! Такой не обидит мухи, а человека – убьет, - почему же не сделать?

 

Поступили мы после и вовсе на филологический; детски и неразлучно дружили, кутались в один нафталиновый шарф домашней, конечно же, вязки на томительно принудительных лекциях по коммунизму.

Но вот пишет курсант – о нашем товарище-однолюбе; и о моем Нэдке с вечно больными ушами:

«Лялечка! У Игоря умерла бабушка, и я пользуюсь случаем, чтобы с ним послать тебе (ветку). Получаю от тебя письма, от которых почему-то хочется «плакать по-французски». Очень проникаюсь сочувствием к баке, как он? Здесь ничего нового не происходит, за исключением первого занятия по партийно-политической работе сегодня утром. Первые впечатления кончились, все стало просто надоедать. Ребята озлобились, грубят «старшине» и орут машину времени. Я живу в полиэтиленовом мешке, из к-рого временами доносятся глухие возгласы типа: есть! так точно! виноват! здравия желаю! и гоп-ля-ля. Все, очень спешу! Пиши! К-т Сольницев». Изумительная открытка – то ли ветвь, сплошь покрытая цветами, то ли заснеженная. Не ее ли посылал мне Андрей?..

«Машина времени» - тогда наша любимая группа, и знала ли я, что потом запросто буду брать интервью у Макаревича в Иерусалиме.

 

Открытка двойная и ржавая, «Черновицкий Государственный университет». Отправитель, конечно же, тот же. «Лялька, привет! Я путешествую стопом по Украине, и Черновцы – первая радость на пути (уже 1600 км), которая меня переполнила настолько, что захотелось написать тебе (прямо как из армии!). Кого ты рожаешь? Я ей-богу часто вспоминаю тебя и наши золотые деньки, давай все время дружить. В Одессе случайно на Дерибасовской встретил(и) Юрьева с его девушкой. Сегодня спали на вокзале, поэтому плохо соображается. Тебе - воздушный поцелуй, О.Н. – плотский. Привет от Вадика Рамбова. Андрей».

Олега Юрьева, драматурга, я знаю и не люблю, он в юности предал поэта-учителя. Вадик – мой одноклассник и одногруппник Андрея – умница, человек незаурядный, перешел вскоре в Индию через границу: соскучился по любимой!

 

«Дорогие Лялечки и Ольга Николаевна! Поздравляю вас с Новым годом! Желаю Алисе много кушать, Ларисе маму слушать, а маме скорее стать подполковничехой! Вечно ваш: Андрей».

Слова «с Новым годом» написаны разноцветными фломастерами, любовно, с душой, да и открытка по тем временам отличалась весьма от стандартных - напоминает маленьких голландцев, хотя это русский и слабый (рядом с ними) художник.

 

Прошла почти жизнь, и я уж было решила, что полюбила Андрея: никого не осталось ближе по духу.

А на поверку – обычный российский деляга, слабый и мелкий, вечно скрывающийся от алиментов и продающий своих. Умирают планеты. Или они нам такими только казались?

..................................................................................................

Одна из самых очаровательных открыток коллекции - новогодняя, заполнена по-английски. Речь идет в ней о настоящей дружбе и взаимопомощи – не меркантильной, от сердца. Подпись – «Ваш Аладдин».

 

Мы с детьми и моим отцом отдыхали в Египте, я была дочкой послушной, по настоянию папы денег с собой в Шарм-аль-шейх не взяла, просчиталась. Чеканный чайничек кипятка там стоил пять долларов... Подкармливал нас в забегаловке прелестный мальчик-официант в голобье - Алладин, - тер лампу и выставлял на стол яства, занижая нам цены. Он так пожалел нас, что предложил взять в жены – то ли подростка-Асю, то ли меня, - он так и не выбрал. Обеих.

Говорят, что «после меня» присылал он в Питер по праздникам еще много открыток...

 

(Лампа дневного света).

 

Кони почти задохнулись прибоем июльского гнета: здесь сухо, неподвижно и горячо. Пена бесшумно слетела в траву. Мы на собачьем поле, которое каждое утро и вечер пересекает Проклятый Ген, - неподалеку больница, точней, институт.

Не мне объяснять этой умной, никем не проклятой даме в белом халате античную классику, - я всего лишь цитирую жизнь:

«О Сафо, в объятиях

У тебя так бережно,

У тебя так больно мне

От стихов заплаканных...»

 

Ген скосилась презрительно и отвернулась. Простите, не я оскорбила Ваш слух! Твоя цыганочка гранатовым браслетом... Но я зашла извиниться. Doamnisoara, доaмнишо’ара, молдавские вина гуляют на воле.

 

Псиная стая бесилась в прозрачной тени, при виде нашей компании присмирела: мы – эка невидаль, в шубах и сапогах, с еловыми крупными лапами наперевес, так что шишки звенят. Новогодний зеркальный шар из колотых отражений качается там, наверху, - или снова распался на лица?

Лед в реке позади все еще резонирует: к мужчине женщина добра, и так мы пережили зиму, опережая номера машин, припаянных к бензину... На Рейне баржа с льдинками на носу, потому что застыли брызги встрепанных волн; утки катаются на раскоряках-коньках по стиснутому каналу. Это все память. - Их не замечали ни птицы, ни ангелы, хотя летели они параллельно, пересекаясь в обетованном краю. Или это я возвращаюсь домой по своим же следам?..

Нет, среди белой ивы и разноцветной акации в слезах прощаюсь я с теми, кто снизошел – ко мне, а значит, и к вам. Гаснет экран! Нам уже никогда не увидеть друг друга!

Но у них всегда есть, о чем пошутить без меня. Дальше пойду я одна: у меня тут еще обещанье. Вот чемодан – к чему он дан, довлатовский и невесомый? Я за кордон с ним, за кардан-ный вал закинув, новоселом на колесе спешу...

 

Впрочем, я уже сижу на заборе нога на ногу, потирая джинсовый порез на коленке, и озираюсь. Перелезу через него – и тут пригодится мне молодость - не взыщите, родные.

Отыщу кирпичные крепенькие коттеджи трех поросят. Встроенные гаражи... нет, не их-то мне надо. На подоконниках вдоль стены растянулись ящики с голландскими цветами; петунья не шелестит при виде воды и ежится от знакомого зноя. Шныряют маршрутки между вязов и кленов.

 

Возле домишек зевает поблекшая от перегрева сирень, струятся на солнце вишни и  абрикосы; просительно свисла пара прозрачных черешен в ладонь. Провинциальная нега и летняя прозелень. Здесь для меня все заведомо обречено: у тебя семья стойкая, как наши доты и дзоты, - еще и любимая литературно и приторно, до оскомы в этой фиолетовой и оранжевой тени от солнца. Ах, тот яблоневый сад, одержимые поэты за машинками сидят. - И потом, без видимого перехода (как это было с Кривулиным, Чулаки, - говорили ведь только вчера) - Покойника уже увековечили. – До скорой и до новой встречи! Приземленные жены поэтов прославятся только посмертно, - после мужей, едва пережив. Усопшие направлялись прежде в три места – на кладбище, в крематорий и в залы Союза писателей. Жизнь - три точки, тире: прямо пойдешь...

 

Но начать можно так: я обладала тобой, неизвестный мой автор, полнее, чем это возможно. Как пробуют золотое вино, покачала бокал и, прикрыв глаза, пригубила – да не оторвешь.

У нас, виртуальных, давно уж все было и есть: я тебе жена перед богом, - нет близости больше!

 

Случаются, впрочем, у кого-то реальные будни... И только природе, распластанной между планетами, всё – всё равно: сад щебетал и отряхивался после птичьей щекотки. Плавные холмы наступали на город, как ни кружи; осенью они разольются краснухой-желтухой и обмакнутся в зеленку, одноэтажное счастье окутается проволочным виноградом, зажатым до крови в горсти.

 

Меня хватает разве что на день - без тебя не разреветься (какое детство и наследство дано нам, потусторонним!). Виртуальная любовь в разрезе, но одного тут нет (из нас) персонажа. Как сказала Марина Кудимова - «Полжизни знакомилась, А что-то гостей не видать»; не слыхать – и подавно.

 

Но можно начать и вот эдак... Так не все ли тебе равно, если кто-то еще тебя любит? О, как подробно я знаю эти взлетающие ладони, пропахшие табаком (а с возрастом – старой, наследственной трубкой), сквозные морщины у глаз от смеха и от полночного плена, неряшливую седую щетинку над вспенившейся, клочковатой уже бородой! Чуть побелевшие веки-надбровья сердечника и нездорово землистые пальцы, обнявшие женщину и стакан.

 

Нет, следует, впрочем, вернуться к иному началу... Всё ниже пояса – и мысли, и дела; нет дна у повести – листает со стола кухарка-муза... Что-то про мужа, конечно, и так прозаично: - Стынет! Обедать, супруг.

(По-украински – «моделька», а когда сядет, то видно, что уже толстовата, не та).

 

Но прислушайтесь: как красиво мужчины поют в раскрытую дверь чужого балкона. Или это я так по тебе тоскую?..

Соседская дачка выпрыгивает из кустов за поворотом: наощупь, на глаз, на зубок – а ты должен жить здесь.

Мальчишки кричат и слетают с крыльца, не замечая мышонка, шмыгнувшего под ступень и листок. Я придвигаю свежий неровный пенек и пытаюсь вскарабкаться ближе к окошку. Если про секс, то это - акробатический этюд, - Вы, мужчина в цилиндре,  проходите отсюда в свое шапито!.. Вы потеряли вечер, Вы отпустили птицу. Ты хочешь новой встречи? А я пришла проститься.

Вон тот малыш в ходунках мог быть и моим... Мама не вымыла раму, - не видно ни зги и сквозь тюль.

Так разбухала икона, затверживая изображение - и навеки остался не встреченный вовремя взгляд.

 

Я себя заземляю, - упала, конечно; измазала локоть на клумбе. Сплошной диссонанс: нездешняя, неуклюжая - и не твоя. А может быть, все-таки я - механизм, с помощью которого ты приходишь к гармонии – как флейта и скрипка?

 

Я хотела доставить тебе удовольствие и не знала, как это сделать. Сколько лет уже не целовалась я в губы? Все сразу лезут под юбку; как раз удобно было сейчас...

- Отчего ж вы так мало любите меня, так мелочно, молча?

А я тебя будить не буду, начну тебя с нуля и чуда. Впрочем, без лирики: я, Незнакомка, не кладу записок в ошейник, и не держу голубей.

 

Я в стороне на траве наблюдаю, как могут любить старики. Вот сидят они групповщинкой, по-птичьи; Левый пригнулся, вслушиваясь, к соседу - и отпрянул, едва не упав, от чесночно-сивушного впалого рта. Перекурили и это, крупно смеясь и сгребая в кольцо локтей доминошку.

Из прорехи его штанов торчат смутные волосы, взгляд дымится и вдруг озаряется детски: на него посмотрела скользнувшая мимо девчонка!

А можно сказать и короче: он был в том самом переходном возрасте, когда мужчина начинает дарить молодой (с ним рядом) жене к каждому празднику по самодельному вибратору и шоколадке. Ну, это вряд ли уж так популярно в Молдове?

 

Но ранней весной, когда эти черешни да вишни цветут, и город весь пенится, розово-белый, и всхлипывает с лукавой надеждой!.. Ошеломленная сказка, - я там никогда не была.

......................................................................................................

Вот ротвейлер без поводка и, конечно, намордника. Бытовщина, на помощь, ату его, фас!.. Крутит лоснящимся задом. Не нужно мне даже мысленно возвращаться ни на катальные горки Марсова поля, ни на ту сломанную ветвь сирени, возле которой резвится лобастый кобель. Я сочинила донос свой (поэму!) на президента, прослеживая поставки компаненты ядерного оружия – осмия, плутония, цезия, грязного урана и красной ртути, использующейся для покрытия боевоголовок. Эпитета нет. Мы вычисляем пути продвижения натуральной оспы и спор сибирской язвы для наших детей, - бруцелаза, тулярямия, люизит, звучит внушительно, а мелодично (на спор!).

Вот летите Вы, не дай бог, в самолете, а если я на разлом алюминия нанесу ваткой ртуть, то покрытие разрушается, да когда б еще сверху его обработать эфиром – совсем ничего не заметно! Металл блестит - но хрустит конфетною фольгой. А можно и проще...

 

Это, пожалуй, итог нашей жизни - да невесомей открыток. Мы помогаем тем остаться собой, кто борется с терроризмом, - не с кормящими девочками-чеченками и пузырчатой их ребятней, а с советским, фашистским, международным режимом (Лукашенко, Алиевым, Путиным, Кучмой, Хусейном, - забудутся скользкие их имена). Мы посильно сражаемся с теми, кто так ненавидит маленький, вольный, великий Израиль.

 

Вот о чем еще я размышляю на клумбе, где маки и мальвы вплетаются в косы, как на лунной поляне – в стога. Название с многоточием - обещающе: Ночь...

..........................................................

Мы почти не касались друг друга, но были вместе. Я сама разыскала это смешное издательство – в переводе, кажется, «Жди меня», - что-то о дальних близких.

Ты напрасно надеялся купить домик с верандой и жить без работы, точнее, писать свой главный роман. - Не те верные спутники. Не та твоя чистая и смертельно уставшая совесть.

 

Зря тебя то кидает в большую политику (а всё мельче тебя), то швыряет в компьютерный бизнес: наркотик - забыться, не спать. Сколько водки ты выпил с друзьями, чтоб опохмелиться опять на необитаемом острове нашей несбывшейся жизни?

Впрочем, молчу: угораздило нас ведь так глупо и грустно поссориться... из-за 11-го сентября! - Конечно, от боли.

 

Поначалу я себя подбадривала украдкой - и лестница рядом, и полуоткрыта казенная дверь: Дай бог уйти непризнанной – успеть Неузнанной венецианской маской, Не стать обузой Вам, глотая смерть И смахивая кисточкой фламандской.

Я, конечно же, в солнцезащитных, кромешных очках. Вижу тебя, - но я не знаю тебя! Ты мне таким только кажешься. Что ‘стоит опять пренебречь мной? И я тогда весь мир переверну и воспылаю, я женщина, я так об этом знаю, что покидаю сны и города. Или я отвлекаю тебя от гнездовья? Пристально думай, что это я, Незнакомка!

Впрочем, у тебя уже перехватило взгляд и дыханье: не узнал - но почуял и замер. Сбился с ритма, вот-вот прервешь эти скучные бумажные шажки на работе, перекладыванье пыльных папок с чужими рукописями из шкафа на стол.

 

Я обернулась на книжные полки и попросила взглянуть (ищу там свои романы). Переговариваемся, стоя друг к другу спиной, - я еще не уверена, притвориться ли мне начинающим стихоплетом или интересоваться закупкой твоих прежних, известных бардовских текстов и нот. В голове все сузилось до размера неясной шутливой строки: тата-тата незапятнан; анатомию учить по моим костям опрятным. Песенка балерины, летящей со сцены.

 

Высокий мужчина в сто с лишним кило, уверенный и все и всех повидавший, подошел сзади спокойно и снял с меня препротивные эти очки, и поворачивает к себе: говорит, что нельзя не узнать точеный твой профиль.

Мы встречаемся, как должно быть, темнеющими глазами – твои ореховые пронзительные, необычайные, и мои – египетской кошки. Но сколько радости, когда наконец-то ты понял, что это нам суждено!

 

В дымном аду невозможно так долго стоять и общаться. Ах ну да, тривиально – мой номер в «Национале», «Дама с собачкой», провинциальный роман.

Мы говорим о пустом, оттого что наше свидание обречено изначально. Прежде, когда ты рвался ко мне через бесконечные страны, я тебя отвлекла - отказала во встрече, чтоб кое-как сохранить эту жизнь. Заболтала, и выиграла еще пару томительных лет.

Мы соответствуем (Националь’ной) лжи и покорству... Переименованный город. Посмотрите направо. Таксист, приоткройте окно. Герои книги – общие наши, возможно, друзья. (Если они существуют). Ах, когда Петербург снова станет столицей... Мы, эмигрируя, лишались прописки, сдавали внутренние паспорта и за это платили наличными и годами разлук – а теперь оказалось, что у нас никто ничего не забрал, - мы в России, как были, свои!

Но я не хочу, не могу! Никто не забыт... И как же мне с этим бороться?!

 

Ты меня утешаешь: и правда что, мы ведь с тобой – только тени, - нет прошлого с будущим, нет нашей жизни и смерти. Лишь близость потерянных душ и, как приложение, призрачный секс. - Увидеть хозяйничающие эти руки и нетерпеливые громкие, некстати ожившие ноги. Ворваться на день в твой быт, отвлечь от кастрюль и пеленок.

Привлекут ли к барьеру за виртуальное изнасилование героя и за убийство платонической, неразделенной любви? Но ведь на все это можно ответить лишь высокой литературой, - и судьям моим карты в руки.

 

Мы заказали, конечно же, в номер обед, а голландский сыр и французский были с собой, почему-то в мешке от Тати. Я оказалась права: пепельница наполнялась окурками, и ты достал темную трубку.

Кофе нам принесли на подносе вместе с выбранным тобой же и мне незнакомым молдавским терпким вином; мы расслабились-развеселились, и я кидала  в тебя подушки, потом абрикосы, и даже туфли на шпильках, заколки и бусы, рас’сыпавшиеся таким банальным салютом.

 

Приключение уже ощущалось - хотя и не думалось – как-то пронзительно, а в то же время спокойно и всеобъемлюще. Лишний азарт. Обогнавшее послевкусие счастья. Целомудрие сказки...

Я неприметно разглядывала при свете торшера первую седину у тебя в пушистых и порыжевших усах, а твои плечи оказались белей и округлей, чем я представляла (привыкла на расстоянии); сам же ты - выше и ярче.

Говорить нам было не нужно – мы все друг дружке за эти годы сказали. О Риме и Вене, Москве, где ты был таксистом, Нью-Йорке -  куда еще нас вместе и порознь бросало? О значимых обычно в прошлом каждого, преодоленных, бахвальных победах. Но не о главном.

 

И не о чем вспоминать. Это как в молодости: не столько любил, сколько влюблял и влюблялся. Жена – красотка, но я-то талантливей, лучше, а ноги – такие снисходят во сне.

Жена привычней, но я-то, как видишь, родней. И не боюсь схлопотать виртуальной пощечины, - я днем возлюбленных ласкаю, а ночью будущий мой муж...

 

Я беру тебя на расстоянии: это моя мелкая женская месть за то, что и ты оказался – не тем, - но другим, к тому же изведанным... Чтоб, лежа с ней, ты мечтал обо мне и шептал мое имя. Береги интернет от жены: ведь здесь живу я!

 

Приезд к тебе был, конечно, последней ошибкой: так я тебя предала.

-          Но ты вернулся на родину и снова стал писать песни.

-          Еще смешная собачья порода: шнауцер средний перец с солью...

-          Можно кончить не только от музыки?.. Ты столько куришь?

-          ...Открой глаза – посмотри же, что происходит. (Придвинув лицо).

-          ...Ойёёёй, хорошо! (Захлебнувшись от параллельного счастья).

-          ........., пока жезл разогреется до температуры зашкаливания вибратора...

        -    (Я и не знала оргазма – думала, что теряла сознание, зелень и страх отключки, и эта медовая боль). Как пережить все то, что сильнее тебя?!

-          Бывают слова? Как ты бьешь током. Свет погас! (Радость).

-          ...Еще, еще, не спеши.

 

Смех и слезы. Тише, за стенкой все слышно.

Просунув ладонь себе под ногу в капроне, она ему помогла. Сблизились остервенело, как будто впервые любили и впрямь умирали, - так, что закладывало уши и, ей казалось, выбьет душу скорей, чем спираль. (Дети, мама не может, она кончит вот-вот, не стучите нам в двери!). Его лицо блестело от слез, мучительно и торжественно, как свеча. Изумленный этот мужчина откинулся рядом и шепчет что-то вечное и не свое.

Все это можно извинить, все изменить, но не исправить.

(Обо мне будут многие лгать, что меня победили, - но скольким честным придется признать, что они ничего не добились. А разве ты – изменял?). Прости: это я согрешила.

Мы наконец засыпаем: у нас еще есть полчаса.

 

Когда тебе машут из двух окон сразу, почему твои руки дрожат?..

 

И во сне я так страшно кричу, - настоящая паника отрезвляет меня и тебя: так вот спускается легкая смерть, мышцы ног сведены, сердце вибрирует и взлетает в безучастное небо.

 

Хорошо ли - курить в чужой постели?.. Но пока догорит огонек, мы все будем живы.

 

                                                 (Ноябрь,  декабрь 2002. Амстердам). 

 

ПРИМЕЧАНИЯ.

 

 

(2 января 2003:)

 

+++

 

ну, тело проживет. а вот душа - ...

я ни гроша не дам за эту ветошь,

ей страх неведом - вкрасться не дыша

и в жизнь, и в смерть, когда мой срок отпет уж, -

отлит из губ, как поцелуй птенца,

как - наконец - спасительная пуля

к щеке прижалась нежно, до рубца,

на рубеже апреля и июля.

доизвиваться телу невтерпеж,

оно елозит и под ветром стонет,

не станет нас, и ты, святая ложь,

нас отпоешь в пронзительной истоме.

я не хочу себя, я устою

под взглядами блуждающих светил.

я устаю, и таю, чтоб в мою

ты память

               ни на миг

                              не заходил,

туда нельзя, 

                   там зеркала темны,

там все погасло, слава богу, в сроки

еще короче, чем вот эти строки,

с обратной стороны луны

светившие чужой дороге.

 

+++

 

душа-погремушка наполнена крошевом звезд,

набита трухой или остьями сена-соломы.

так ‘вот где мы дома, - в крапиве вихляет погост,

и пес покосился - виляет и скалится злобно.

нет, он не нарочно, и пряник ему, и резной

конек над крыльцом, и забитые досками ставни.

не нужно за нами, и поздно - ко мне и со мной;

никто не забыт, да и мы возвращаться не станем.

остынь от дождя, и от ссоры, и от суеты,

стряхни эту пену, и накипь - так ежится утро.

оно с мирозданьем и жизнью, как прежде, на ты,

а ты умираешь один, - да живешь почему-то.

 

 

(6 января:)

 

+++

 

душе всегда есть место на груди

твоей, она придушена объятьем

через века, - крадется позади

на цыпочках и плачет: смяла платье.

 

смела метель следы твоих шагов,

июль веселье утопил в озерах,

не отряхнуться листьям - был таков,

лишь зеркалам не избежать позора;

 

позировал, смеялся, обольщал

какой-то странник, путаник, пустынник

уронит шляпу, а из-под плаща

вот так в поклоне взглянет - сердце стынет!

 

не обмирай, несчастная душа,

все преходяще, ты промочишь ноги -

бежать меж дудочек из камыша

и думать, что он есть - конец дороги.

 

+++

 

ну что же мне никто не объяснил,

что это все в моем воображенье -

и этот снег, и расставанье с ним,

и солнца ослепительное жженье

у самых губ, когда душа слетит

колечком дыма, и шаги в прихожей -

но боже мой, он на ковре следит

и спиртом пахнет, и любовью - тоже,

чужой. он опоздал, уже отбой

всей этой жизни и звонкам полночным.

взгляни получше+! я была с тобой

под этим небом сумрачным и склочным.

 

+вар: поближе

 

+++

 

тебя предать так просто и лукаво

за то, что мне всю жизнь недоставало

чужого счастья, может быть, любви -

но ты не плачь, тебя минует пламя;

того, чего не будет между нами,

да не коснутся помыслы твои.

но ты не плачь, я вижу по ладони,

что и тебя, как волка, вдаль загонят -

хоть не сегодня - всполохи огня,

и там, на берегу весны и славы,

где ты один и только боже правый

над этой битвой млечной и кровавой -

не плачь, - навечно помяни меня.

 

+++


как можно жить? не завершить пути,

а зубы сжать и продолжать смеяться,

с утра на службу нужную идти,

потом еще оттуда возвращаться,

и счастьем это называть при всех,

а эти "все" - !.. о боже мой, за что ты,

мой благодетель, отпустил мне грех

сюда явиться?

                      ну какого черта -

вкушать любви земной, в грязи по крик,

по горло певчее и молодое?

ты сам охрип уже, - да ты привык,

да что тебе осталось? - бог с тобою!

но, может быть, ты сжалишься, и срок

укоротишь мой, - нас обоих током

замкнет однажды так, что между строк

навстречу искра развернет нас боком!

 

+++

 

ну, согрешила в мыслях - что ж, убьешь? 

так нет меня, лишь облачко ручное,

тебя врачуя, нежится, а все ж -

со мной нельзя ни в горы, ни в ночное.

меня запрячь - я брошусь напролом,

взнуздать, объездить - мзда и так известна:

я - женщина. и, право, поделом -

тебе и прочим, что

                            не интересна.

я стою мессы: помолись огню,

сокрытому во мне от глаз и сердца.

хоть я жива еще, повременю

я узнавать в тебе единоверца.

 

+++

 

просто моцартом быть и овцой

в поднебесье, где песни струятся.

и, к крыльцу припадая, с отцом,

на ночь глядя, на смерть целоваться, -

эта блудная чья? не признать!

истоптала чужие планеты,

обернулась - и просит опять -

да на что ей, болезной? - монеты.

что ли звезд у тебя - нарасхват?

где ты облаком ноги омыла?

как там тот, что не проклят, - распят?

высоко ли до края могилы?

далеко! - говорю, - не гаси

свой огонь.

                  он подует на свечку,

а сальери допьет на руси

за меня, за тебя и овечку.

 

+++

 

мне до тебя нет дела - видит бог.

под дулом пистолета - я одна.

не в том подвох, что ты хорош иль плох,

да и не в том, что не тебе нужна, -

но удается не убить мечту,

пока она не воплотится в жизнь.

ты любишь эту, думаешь. а ту?

ату ее!.. не слушай, удержись.

ее другие за тебя побьют

камнями и затопчут на песке

за этот быт, а верил ты - уют.

не от тебя, - от них на волоске.

 

 

(7 января: )

 

+++

 

в чужой постели неуютно мне,

герой литературен и обужен,

как брюки. он себе уже не нужен

и догадался, кажется, вполне,

что ни семья, ни флирт не отвлекут

от одиночества и соучастья,

а что бесчестье – велико несчастье

ослепшему от света+ мотыльку!

 

+вар: солнца

 

 

(8 января: )

 

+++

 

положу тебе руку на лоб,

удивленный и грустный читатель,

полюблю тебя так, чтоб без слов

понимать и смеяться некстати -

как сегодня ты жил, отчего

своенравно морщинка упала

на твое золотое чело

возле глаз из огня и опала.

этот в голосе скрытый металл,

эти нотки обиды и пепла.

как ты жил, и как звезд не хватал,

чтобы я от сиянья ослепла

и могла бы тебе принести,

как воды из ладоней напиться,

этот стих, от которого лица,

засыпая, светлеют в горсти.

 

+++

 

а женщин обнаженных только в бане

я видела, и то лишь в детстве,

среди мочалок, шаек, легкой брани.

куда же деться голой от соседства

их взрослых тел? а ты хотел бы - ближе?

я не смотрю. а то, что я их вижу -

воображенье скользкое, как пол,

от чистоты которого завишу,

как от покойной в морге - общий стол.

 

 

(9 января: )

 

+++

ты изумлен? я - более, чем ты,
но от оргазма умирать не страшно,
на острие причудливой мечты
в безудержной атаке рукопашной.
отполирован секс до немоты,
утолено пронзительное тело,
чтоб навсегда расстались я и ты.
я не хотела большего, прости, -
как бы промытыми глазами страсти
взглянуть на видимое наше счастье
отвергнутой и верной травести.

 

 

(10 января: )

 

+++

 

как я люблю тебя, читатель,

за то, что наши души бьются

не в унисон, и ты печален,

когда друзья вокруг – смеются;

что различаю сквозь столетья

улыбку; боль твою лелею,

и никогда не постареть мне,

не преклонив с тобой колени.

 

 

(12 января: )

 

+++

 

я за тобою выйду покурить.

нам надо бы с тобой поговорить.

здесь дождь, зато никто не помешает

меня корить, - и я уже большая –

за нас решать. я ‘плачу? это дождь.

не трожь меня, а впрочем... не касайся

моей души, - взметнувшись над лесами

и над морями, улетит, как дочь.

ты приручал ее, жалел и няньчил, -

сюда идут, опять скрипят ступени,

ты починил бы, что ли, этот звук!

нет, это дождь. я плачу? но иначе

ты не заметил бы ли’ца и тени

и той души, что отлетела вдруг.

 

+++

 

как тебе одиноко в краю,

что ты выбрал родным по ошибке,

но одним неприютно в раю,

а другому хватает улыбки,

вбитой в зубы ответным смешком, -

все мы к небу приходим пешком

с разной скоростью да изготовкой.

а друзей перерос – эта боль

не запьется черешневой водкой,

не споется прокуренной глоткой,

ты хотел их увидеть – изволь.

эта родина – пепел в крови,

у тебя на груди слабый выдох

той, что тут же пропала из виду, -

только чудится, что – визави.

 

+++

 

не закрывайся. я войду и так,

сквозь дождь и стены; ты набрось мне лучше

на плечи плед. на крылья. этот случай

не предусмотрен, - вместе – на этап.

зато – вдвоем. ты знал? – не может лгать

душа, она жива и неделима,

а невредима – я, и нелюдима,

кого б из нас ты выбрал наугад?

я – предаю; она – тебе верна, -

вот так луна тоскует по дороге,

перебегая за тобой, видна

яснее, чем вина твоя в остроге;

вот так непросто поцелуем рот

тебе разжать и насладиться словом,

пока жена успеет у ворот

попридержать хозяина цепного.

 

+++

 

когда я ласкаю тебя, замирая в руках,

стараясь не выдать дыханьем, что мы существуем,

не бойся меня, это месяц парит в облаках,

а там – светлячком, домовым опускаюсь в траву я.

он легче, чем сон, он за печкой вчера стрекотал,

он чашку разбил, и ругали ребенка; а завтра –

уже без азарта, как будто он стар и устал,

засыпет он снегом забытый тобой томик сартра.

- поди отряхни, да и веником вымети сор,

в избе наследили; слетели последние листья.

там ветер щекочет и ластится - вечер, и мглисто,

но кто-то здесь рядом, я чувствую!

                                                             enter,

                                                                      cursor.

 

 (13 января: )

 

+++

 

тяжел твой взгляд, но я тебя не выдам.

не выпущу из рук, но не из виду.

не избежать расплаты за разврат

на виртуальном ложе, милый брат

и недруг, -

                  оттого твоя мадонна

скучна смертельно, что любовь - бездомна, -

поди ее, как небо, заземли!

я не из крови,

                        не из плоти,

звезда сквозит в моем полете,

сжигая путника вдали. 

 

 

(14 января: )

 

 

 

+++

 

ты извини, я выбрала тебя

случайно, - просто не было другого

героя моего романа.

 

я, к сожаленью, чувствую, когда

ты думаешь о нас, - обычно к ночи.

 

я просыпаюсь не в твоих руках:

мы квиты, и теперь пора проститься.

 

мне так легко писать тебе, поскольку

защищена границами и небом,

как зверь перед лицом тоски двуствольной;

 

я вытираю слезы

                             снегом,

отплевывая

                    кровь и смех,

как все – не знаю,

                               но одна –

                                                 за всех.

 

+++

 

я без тебя тоскую потому,

что ты – не ты, не моего романа,

и ‘я не так румяна, и в дыму

мы оба – следствие самообмана.

но ты растаешь – я опять одна,

и нету сил держаться этой тени,

и я пьяна тобою без вина, -

не слёз мерцанье, но «судьбы сплетенье».

теряя шпильки на твоем столе,

в твоей постели оставляя бусы,

не претендую я любить во зле, -

но только возле города пройдусь я,

всё лишь бы около твоей страны,

где не бывала гордо и не буду,

и мы останемся навек верны

семье, реалу – ни себе, ни чуду.

 

 

(15 января: )

 

 

+++

 

а все-таки она вертится

вокруг моего тела.

тема есть, но не верится.

а если перехотела?..

 

принцессе на горошине

больнее умирать.

хорошая, а все же не

созвездьями играть

 

наедине с любовью,

сама себе - ответ.

идут.

        не за тобою.

тебя на свете - нет.

 

 

(17 января: )

 

+++

 

дай бог тебе не знать моих стихов,

не простирать ко мне в пространстве руки.

рожденный ползать обречен разлуке

с самим собой, в объятиях оков.

 

я о тебе не вспоминала год -

совсем, как будто вычеркнут из жизни.

ну, по-мужски теперь ты горд, - исчезни,

хотелось бы отныне - навсегда.

 

но, боже мой,

                       как я тоскую

по небывальщине своей,

когда, 

          как пистолет к виску, я 

к губам прижму твою свирель.

 

+++

 

перетоскую. как всегда, перетасую.

без запахов европа

                                вниз по рейну

перетечет, и так же параллельно

мы доживем, запрыгивая всуе

за облака. а что там? отраженье,

не более. отверженный приют,

где в час по капле с ложечки дают,

как болеутоляющее, снега.

где от турнепса - разве что к мисо+

мы поднялись, чтоб оглянуться с неба

и осознать, что это наше всё. 

 

(+ японский суп)

 

 

 

 

 

(18 января: )

 

(письмо).

 

не подходи ко мне, пожалуйста, так близко

сквозь эти десять тысяч километров,

а может быть, гораздо больше, -

спрошу у перелетной птицы,

она с тобой вчера видалась.

но почему в твоих объятьях

сегодня я сама проснулась,

и среди бела дня? в окошке

зачем стоишь ты, и тепло

мне от тебя, и так спокойно?

еще тебе не надоело,

оказывается, что я

тебя прилюдно раздеваю

и тормошу, - но как мне быть,

когда мы видимся построчно,

погодно, посреди времен,

безмолвно, да и безнадежно?

не уходи за облака...

 

+++

 

пусть я люблю тебя – украдкой, -

но чувствую, как ты расправил плечи:

такая женщина не ищет слабых,

а значит, ты...

                        я не развратна,

и не опасна: я – далече,

и не в твоих, - в еловых лапах

почти, но смерть мою украсил

не ты, и темный путь мой млечен:

как верный пес, ползти на запах,

на запад, о своей утрате

взывая, - вдруг, вочеловечен,

ты сам назад придешь внезапно.