ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ. - СМЕШАННЫЕ СТИХИ ЭРОТИЧЕСКИЕ, ФИЛОСОФСКИЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ
(продолжение дневника); подборка постоянно пополняется.

 

Предыдущая подборка

 

 

 

14 сентября 2005:

 

***

 

Д. (Ответ стихотворцу):

 

Я чувствую себя с тобой в борделе,

когда ты требуешь отдачи слова,

срывая леской влитые бретели

и тормоша излишества улова

на живчика с понурою головкой,

на дождевого, с тошнотворным духом,

и требуха блестит, как пикировка

душ, лакировка чувств.

 

                                        - Я, потаскуха.

 

***

 

Алмаз раздробленный вбирает по краям

Вот этот яд, из рая выпущенный дымкой,

Вот это преломленье по складам

Луча, разомкнутого невидимкой.

- Вот это я на обороте, это тень

По грани извивается прилежно,

Как будто снова будет день. Надень

Кольцо на память, стороною внешней,

Изранив нежным отсветом сирень.

 

 

***

 

со вмятинкой

на носу от очков,

но еще не змея,

и не архивная мышь,

 

а что молчишь

так ты - уже вовсе не я,

мой 44-й чиж,

 

будь

        таков, -

ледяная струя

облаков.

 

 

***

 

лето срЕзал невермор,

навернулся на, гроза,

лучше выдумать не мог,

до сих пор катИт в глаза.

у него головка сыра,

у меня скорлупка лука,

ни отца тебе, ни сына,

эта блудная разлука.

эхо катится в кусты,

мы с тобою кар на ты,

мы на вы идем, топорща

кости по ветру - так проще

удержаться на весу,

скинув мертвую росу.

 

 

***

 

лишенцы родины, легавых маята,

мелована последняя черта

не преступить разлуки и разлёта

впрессованы в костистое болото,

когтим по воздуху, от неба далеко.

 

пьет нёбо дым, прогоркло молоко

отечества, и сумрачно стоят

кривые елки.

                   волки сквозь двустволки

палят по нашим пристально, и в ряд

шерсть дыбится и жженым тянет с холки.

 

никто не виноват в моей крови,

замешанной не на любви, на мыле

погони от себя, когда ловили

всем скопом и, как вошь, тебя давили,

а прижимая, падали: лови

и, не горюя, не зови, не плачь, -

вот только смерть

                              последнюю

                                                 напрячь!

 

 

25 сентября:

 

***

 

Сухомятка любви распростертой издалека.

Непочата река.

                         Несмываема жизнь из-под маски посмертной.

Нескончаема речь перелетная, где облака

Переходят

                  в меня

                             за чертою последней.

 

Так прозрачна нектарная груша

                                                      со вдавленной шкуркой, -

Каплет свет, поглощаем песком

                                                      между мной и окурком.

 

 

* * *

 

еще я не ложилась с торгашом

ни нагишом... пока карандашом

он по бумаге водит или телу, -

толпа, конечно, нас соединит

и сon la coda* лучезарный вид

придаст, как, впрочем, я сама хотела.

 

                                     * итальянский сонет с хвостом, когда примечание бывает длинней стиха.

 

 

* * *

 

в начале слово и в конце, без нас.

мед кожи не струится напоказ

и в пересказе жизнь деревенеет.

но разве ты уже встречался с нею

не в первый раз.

 

* * *               #

 

боль гаснет как закат

но не чужая.

тебя я скорбной мыслью провожаю

туда, где муки нам обречены,

где сны, не охлаждая

                                    (строем, строем),

не помнят, что мы срок себе утроим

за счет бессмертья стерты. спасены.

 

* * *

 

Как ты молишь меня оглянуться,

как ты лижешь узор моих туфель!

Но туда, куда я улетела,

не берут, и сердца там не бьются.

Ту иль нет обнимал ты ночами,

не признАешь при свете костра:

я сестра тебе, и палачами -

cтанем сами, как солнце, с утра.

 

* * *

                  (простенькое).

 

змеей свивается страсть

и размыкает концы.

не взлететь но и не упасть,

отвернитесь, птенцы.

у святого отца дождем

солнце заслонено,

но тЫ был не мной сожжен -

нам с тобою и днем темно.

мир мой уйдет со мной

хвост, чешуя, зизгзаг,

больше ли, меньше одной -

дай мне оттуда знак!

 

* * *

 

Мои друзья, вы сладко предаете

Самих себя, поскольку нет меня,

И пыльный луч сквозит на переплете

Не причиняющего боль огня.

 

* * *                    #

 

тиран это ноль

без палочки, родом из детства,

ему и воздастся соседство, -

не вознесется

туда, где ты был - позволь!

его отодвинул

из первых рук

пощечины и усмешки

 

 

27 сентября:

 

* * *

 

плоть слОва осязаема, на вкус

капризна, и на запах многозначна

разорванная нитка спелых бус

надкусана и выпита достаточно, -

над разлинованной рекой аккорд

разлился горлом и землею тверд.

 

* * *

 

чужая кровь на теле -

                                     муха, рыба...

но нА

         большой дороге жизни

я погоняю

                  сумрак золотой,

сама не знача под его пятой

ни знака, ибо -

                         дым в моей отчизне.

 

29 сентября:

 

* * *

 

Эдит Пиаф тоскует по Парижу

Я в облаках ее не слышу, - вижу,

Как ниже опускается она

Потрогать мостовую под прицелом,

Вздохнуть в прожженой церкви, за пределом,

И превозмочь в безмолвье времена.

 

Хрустит пластинка стылая, чужая,

А я, когда отсюда уезжаю,

Свищу дробленым горлом боевым,

Чтоб вы слетались на мою добычу

И певчей птицы среди этой дичи

Не чуяли за кругом меловым.

 

* * *

 

я беднее церковной крысы -

ни ключа у меня, ни крыши,

ни отца у меня, ни сына,

ни россии нет, ни трясины,

в чистом поле стою на грязном

вижу жизнь мою несуразную:

как же это душа замирала,

взор дрожал, румянец светился?

так любила я и умирала,

исчезая, как солнце, в выси.

...я тебе завещаю небо

неохватное, море сонное,

лес щекочущий, даль, за нею

мы с листвою из хвои сотканы.

 

* * *

 

пахнет кошками песок

от войны наискосок,

лето пышное прогрето,

каблуком стучит в висок.

песня выпита и спета

с детской пятки на носок.

- ну еще один бросок!

 

* * *             #

 

ой нет, уже хватило мне петли

сжимающей, прожегшей с кожей голос,

где, зависая в метре от земли,

о небо я с размаху укололась,

 

твоей достало боли мне сполна,

стучит в висок и плещется она

и, веером по рейну разливаясь,

 

кричит вослед: россией движет зависть

и злоба вековая, дотемна

змеею в каторжанке извиваясь.

 

* * *

 

веером раскрытый рейн

в пене дикой и смертельной

дует белую сирень

над свечой твоей постельной,

загибает огонек,

тихим немцам невдомек.

приютившая чужбина,

ты по имени марина,

но увы, у вас там ночь

с нами справиться невмочь,

где на произвол бессилья

нас оставила россия

и глаголит только птица,

пролетая, чтоб разбиться.

 

* * *

                   (будничное, посмертное).

  

остекленевшая музыка отзвука

в заиндевевшей мозаике воздуха

так ты уходишь навеки,

птицей качаясь на ветке.

 

так ты сказал: - эвтаназию

я подписал на четверг

следующий.

                    разве я

жизнь

          опроверг?

...............................

мой мир не пошатнуть,

мой миг не обесточить:

ему счастливый путь,

мне прочерк. многоточие.

 

30 сентября:

 

* * *

                (euthanasia, греч.: благая смерть).

 

мы на разных берегах

леты,

но я чувствую пока,

где ты,

боль отходит тяжело,

сыто,

отпотевшее стекло

смыто,

полегчает, погоди,

память,

подниматься к нам тебе

падать,

перекрикивая тишь,

ветер,

ты один за нас молчишь:

дети!

 

* * *

 

в легкой жути перламутра

это утро настает,

в нем предписано кому-то,

как в последний путь, в полет.

кто меня богаче? лишний.

не иначе, я тебе

оставляю мир всевышний,

жизнь - и смерть впридачу, пишем

многоточье, два в уме.

светлой памятью трагедий

свет затмив, себя прокляв,

тише будем, дальше едем,

непроглядный мрак поправ.

 

* * *

 

папиросную бумагу облаков

отлистали насухо назад

и навзрыд, поскольку был таков,

кто зарыт с восхода на закат,

кто закрыт от нас и припечатан

лентой рейна, жизнью непочатой,

одуванчиковой россыпью лучей

кто ты, где ты, как ты там, ничей?!

 

 

11 октября:

 

 

 

Формула

 

время, конечно, течет

и перепрыгивает

через ручеек

Леты,

где ты

бесконечна.

 

* * *

 

я оглянулась на жизнь -

и она от меня отвернулась:

оказалось, что не было жизни, -

впереди она или побоку, -

возьми ее или облако,

если дано, но -

отсутствие облика

человеческого и небес-

ного

 

* * *

 

чистый лист

                     лица нечитающего,

не вычёрпывающего воду

                                            из

текста небосвода

 

* * *

 

я не хочу

               цыганского романса

из-под пера толпы -

для признаванса:

 

мне холодит прокуренный висок

наискосок молчанья

                                  дождевая

тоска.

          братва ликует ножевая

уже у левого соска.

 

* * *

 

не назначай во сне свиданья!

и там потерпишь опозданье.

 

* * *

 

ты мне делаешь предложение

лет уже, наверное, 20,

и это точно уже не я,

что отказывает,

забывая признаться.

так по кладбищу памяти рыщут -

ищут могилу, будто грибы,

и спотыкаются: ты еще

здесь? общей крови, судьбы.

 

* * *

 

я сама тебе - ковровая бомбежка,

полюби меня, помучайся немножко,

 

а душа развилась, как червяк:

отрезвилась, не унять никак!

 

* * *

 

Бог пишет птицами по небу и в снегу,

Он чертит ивами в воде и под землей,

я, задыхаясь, от него бегу, -

а Он все кашляет моей золой.

 

* * *

 

наложение невы и рейна,

оползание другого берега,

эта зыбка марево, неверно

исчислять тоской неимоверной

по тебе: тебя на свете нет,

нет и света, и меня, и слова:

мы во сне бы разминулись снова

 

* * *

 

ты видел счастье быстротечное?

забудь его: оно чужое.

 

вода проточная, конечная

лишь притворилась дождевою.

 

двойная радуга над полдником,

и на линейке руки подняты,

и флаг струится, как свеча,

 

и кожа, горяча, папирусом

стирает - что травою выросло

и не раззужено сплеча.  

 

 

* * *

 

опрокинутая луна -

как девственница, лицом

и отсутствием выраженья,

 

не сбежит ни от, ни на,

перед своим концом

не чувствуя униженья.

 

а он прогуливается

по проторенной светом дорожке.

 

- не замочи ножки.

 

 

                           Еще.

 

до тебя, как до этой горы виноградной, кажется близко.

нет еще ни награды, ни града, ни обелиска.

еще камушки сыпятся вверх, а не вниз, и звезда потайная

говорит, что еще не померк, не завис, и что тяга земная

принесет тебя с первым дождем, - и мы ждем, и еще не одна я.

 

 

                         Уже.

 

я забыла, как меня любили.

нет, не помню восхищенных взоров, -

слишком много было их, прохожих,

а самоубийцы в стороне

под землей вздыхают обо мне,

потому что наконец-то скоро

ты уже меня заметишь, боже,

чистую - на медленном огне.

 

 

14 октября:

 

* * *     #

                         Гюго: Бесчестье родины моей.

 

на морозце, откормленный, лоснящийся комсомолец

взирает сверху на нищенок-богомолиц,

его вседозволенность неопровержима (зачеркнуто)

до первого же зажима (в зачет ему

что?):

           извинившийся враг становится милым, родным -

да никак тебя любят среди этой пошлости млечной?!

изменившимся голосом ты произносишь за ним

то, что, рокировавшись, вы встретились в деле заплечном.

 

а больные ватные зубы, когда по ним бьют,

с одинаковым треском напоминают по нитке: вы живы,

и неудержимая сила (не бери, что дают,

и не беги от себя) неопровержима.

 

пересеченная местность наших судеб и линий ручных -

царапающая асфальт эстафета рванувшей овчарки

это отчаянье на ночь дает поддых,

эхо - скрежет задвигаемого засова: ткут парки

цепями, отпарывая день за днем -

и тебя при нем. на

                              прием

к богу-врачу тут очередь неиссякаема,

пока мы живы и тлеем на земле неприкаянно, -

 

когда текущие зеленые стены раскрываются,

раскраиваясь лбом наобум,

то не покаяться же ты приполз у тебя на лбу

еще недостаточно терний пыточных, и не по росту пришелся

каменный мешок, по шву

                                           непрочно

против шерсти прижался.

ты мало еще продержался!

 

а цена тишины несвобода снаружи, визжа,

под хвост западает уже всенародно вожжа,

и майдан в москве,

                                увы,

                                       переводИм

не для таких, кто за ним стелется, невредим,

 

и впереди у нас ша!

 

* * *

 

тот берег в тумане. и берег ли? не уберёг

хотя бы на память: она извивается, корчится

за поворотами, где эта ближняя рощица

оборачивается и в горле стоит поперек.

 

светло-зеленый березовый жар -

или нет, темно-синий еловый

в свадебных шишках и серебре убежал,

как забытое намертво слово

 

и отраженье лица твоего,

все еще непристойно живого,

когда ты меня навеки губами зажал,

немотой воскрешая снова и снова.

 

 

15 октября:

 

* * *              #

 

как же все же я убью тирана?

так испытан ( - пытками истерзан),

понят нами был ли ты превратно,

приоткрывший бездну.

 

* * *    (прелюдия).

 

шинкует снег, и шаркает звезда

подножная дрожит у вездехода:

подкожно введена ему, вода

не помнит брода.

 

перебирая жухлую листву,

он, отраженьем глянцевым ошпарен,

не понимает: как, еще живу,

над солнцем карим?

 

и виновато слово просквозит,

по-русски паутинно и целебно,

чтоб обернулся там, где был в связи

в глазах у неба.

 

* * *

 

только бы не вернуться!

не разминуться с жизнью

призрачной, теневой.

 

в крест реки и дорожки

булькнуться с головой -

 

и поперхнуться, в ножки

эмиграции сторожевой.

 

камень бросая в небо,

улетающий птицей, -

мне бы не возвратиться!

не обернуться с нею!

 

* * *

 

мыльный пузырь Земли

запущен ребенком вверх.

я здесь не хочу оставаться -

в мире твоем продажном

и дождевом,

                     пли.

 

* * *

 

смерть подметает, лена и володя.

 

друзья, конечно, сами не уходят,

когда их отрывает от ворот

попутный ветер, и два пальца в рот

не возвратят ни голодом, ни свистом

их, отлетевших вместе с полем чистым.

 

так недопит стакан стоит у койки

больного.

                а здорового - с попойки

не донесут, сдувая пыль и память:

ему подняться - чтоб за вами падать.

 

* * *     #

 

развязала музыка

пьяная, узкая.

льется луч, тягуч и зыбок,

будет русского плясать,

от размашистых улыбок

между вами зависать:

то ли жили, или нет, -

а уже большие,

чтоб за пригоршню монет

всё, что совершили!

это тяжкий русский грех,

на свету обломится,

а что молится? пригрет,

пьяница, пропойца!

ты поди-ка попляши,

чтоб навыворот души,

чтоб, затянутый в петле,

слушал музыку в тепле.

 

 

17 октября:

 

* * *

 

река летит и чувствует

                                      всем телом

осколки гор, отек холма влитого,

зеркальное теченье в глубине

и на поверхности, куда б хотела

сорваться снова, как во сне

                                               ко мне

потянется -

                    разбужена, распалась

на брызги, сУдьбы, линии ладоней,

и только запах лилии догонит

щемяще горький

 

 

18 октября:

 

* * *

 

согласные, гласные

вдох, выход,

                     вход...

нет у выхода слОва, -

                                    и наоборот.

 

* * *

 

снится речке ее начало,

что в пути она замечала,

оборачивала лицо.

 

сон прерывист,

и мысль прозрачна,

посвист птичий

                          и охлест рыбий,

домик дачный,

на дне кольцо.

 

* * *

 

я иду по камням в реке

перешагиваю, стремнина

рвется мимо из рук и губ,

 

и бессмысленно - помоги мне:

ты давно на дне, однолюб.

 

* * *

 

мы все нахлебники

                                у хлебникова,

куда нам некого просить

                                          и не для кого.

 

 

* * *      (коланхоэ, растение гете).

 

изломанный цветок меня ужалил

во сне,

           он думал, что уже идет ужастик,

а мне сковало скулы, лист его

жующие, и облилась я соком

на стебле проторенном и высоком, -

нам не прощающее вещество.

 

на мне лежит печать его забвенья -

проклятья,

                  воскрешенья,

                                         откровенья.

 

* * *

 

я выдуваю

                 мыльный пузырь стиха,

а он на ветру висит

                                    качается и не лопается,

это лицо цветка

                          и музыки издалека

твоей пенелопицы.

 

это внутреннее зрение

                                      слепца

и

  дужки на переносице,

так как музыке

                         нет конца,

а жизни вот он уносится.

 

* * *

 

будет общее темно небом,

 

вороненок лупоглазый там оставлен

и оглядывается удивленно.

 

горький запах пыльной лилии, и крошки

не продлили

                     на его дорожке

ослепленной:

 

буквы чешутся, как мухи нет, клопы

врассыпную от Его стопы.

 

* * *

 

осень: волосы болят и стреляют

и вонзаются в ладонь остриями,

и в огонь от их агонии пустое,

не успеть.

 

там бежит кораблик среди молний,

 

а под шелковой луной не запомним

шепот волн,

                     эту твердь,

                                        эхо смерть.

 

* * *

 

топорщатся косточки птиц -

без границ и ветров только эхо.

 

вот уехал так появиться

нельзя

           было б

                      явственней!

 

это я свела бы пятно

с ума,

          это Я свирель

к чужим губам подношу, -

как по ножу дышу.

 

* * *

 

перистая сорока,

зеленым крылом помавая,

разняла нас до срока.

где порука твоя круговая?

где клятвы твои и объятья?

горячо ли им в небо падать,

где

     мы все уже братья,

и сестры,

                и память?

 

 

24 октября:

 

* * *         #

 

она стояла под душем,

истекая краской,

мыслями так далека

 

между сибирью и небом,

еще не взятым пока

с двух сторон конвоирами,

 

но полмира уже под арестом,

крест им нести - млечный путь

в снегу и дыму коммунизма,

человечиной пахнущем.

 

но когда рот забит небом,

разговариваешь глазами -

где бы ты ни был, на дыбе,

большими, как солнце, глотками.

 

* * *         #

 

сапоги наваксить,

как морду наквасить,

напоказ, и не куксить мину, -

 

вон пес без выраженья лица

знает, что вас разменяют,

но что не будет конца.

 

- птицы же дУмают,

что нас

            не разделяют стёкла,

и что намокла щека

не от крови?

 

а кто кроме тебя -

на века,

конвоирам не скормлен?..

 

* * *               #

 

на урановых рудниках -

вся страна у тебя в руках!

 

это миссия, чтоб мы знали,

куда же вас всех

                            заначили.

и твердо стоИт за нами

вера в тебя, не иначе.

 

провожаем птиц, желая                                    

им

     сил и дыханья, -

чтоб ты снег месил, ожидая

пресеченья срока и меры,

 

а сорОка тащит по миру

душИ твоей полыханье,

как последние новости

нашей всеобщей повести.

 

* * *         #

 

когда окрысится начальник

и тень набросится на солнце,

вода, сполоснута ночами,

вернется чистой и прозрачной,

что кровь на памяти печальной,

где настоящее, невзрачно,

казалось музыкой венчальной -

оно спало еще, в начале.

 

и силуэт отца и сына,

жены и матери в просвете

оказывается всесильным,

и очевидным, как бессмертье,

и незаемным, как страданье,

и невзаимным тоньше пытки,

когда влеком ты на свиданье,

и самого тебя - в избытке

 

в пределах смерти, или жизни:

они сливаются от боли,

пока дожди стучат по жести,

пока, растерзанные, вместе

мы, неразлучные с тобою.

 

 * * *

 

и жизнью смерть поправ,

украв судьбу из пекла,

пока душа не слепла,

но пела, доиграв, -

 

ты шел себе навстречу,

и небо человечье,

презрев любовь и жалость,

на несколько октав

 

приподнималось

                            над собой:

- так в бой!

 

 

Продолжение...