ПОСЛЕСЛОВИЕ К КНИГЕ "ИСХОД"

 

 

«Исход». 1992 год. Третья книжка вышла почти без моего участия: после отъезда в Израиль. Визуально она меня огорчила: Фрида Германовна Кацас хотела сделать, как лучше, парадно поставила по короткому стиху на страницу, а книжка-то написана в подбор, в стиле построений Сосноры. Сама я успела только попросить Андрея Панфилова придумать макет обложки – рассеченная жизнь, эмиграция-смерть.

Задумка была старой: вспомнить жизнь от конца – к началу,  как оглядываются перед смертью, раскручивая время назад. Посвящена маме, блокаднице. Вообще это уже третья книга, которую я бы хотела приурочить к военной дате - но постоянно срывалось. Во мне болела война.

Перечитывать не могу – и не помню. Некоторые стихи я бы сегодня не напечатала; какие-то были мной сокращены («Здесь Бродский...», другие).

Для меня важен «Реквием (Фрески)»; подзаголовок дан потому, что религиозная тема, конечно, не проходила цензуру. Любопытно, что когда после эмиграции я подала свои книжки в комиссию для приема в СП, мою кандидатуру отклонили именно из-за этого «Реквиема»: теперь уже «запрещен» был конкретно Христос, а не вера. Очень любимый мной в детстве поэт Ефрем Баух объяснял мне, глупой: ты б хоть сняла имена! (Но сам же, конечно, меня и принял в Союз).

«Реквием» в основном написан в карельской деревне; я переворошила груду материалов о начале нашего времени, прочла все доступные книги, старалась почувствовать быт эпохи. Впоследствии, оказавшись в пустыне Израиля, я поражалась тому, каким точным может быть проникновение за тысячи верст. – Ракушки, камни, колючки, - мелко цветущая, вздыхающая весна Негева...

Очень много значило для меня и поведение героев, их неожиданное оживание, рисунок характеров, - психология Лазаря, женский образ Иуды (обнаженность рыжеволосых), нутряной ужас Матери и Магдалины, соперничество мужчин, человеческая, противозаконная, но такая естественная любовь к Богу...

«Вышит елочкой» - короткий и горький стих о похоронах В.Торопыгина в Доме писателей. Тема хвои связана с писателем, ко мне недолго прижизненно - но очень добрым.

«Перекопали две могилы» - страшная откровенность кладбища, куда подзахоронили одну мою бабушку к другой, мне не знакомой...

«Ахматовой страшно и стыдно» - писалось под впечатлением разговоров со Л.Н. Гумилевым, стыдящимся юбилейной помпы ко всему равнодушной и непрощенной им матери.

«Рахманинов и Пастернак» - я не знаю, что это такое, но стих этот истинн: услышан.

Попадаются стихи по модной в том возрасте теме самоубийства, и о разврате, но ко мне, воспитанной, к несчастью, «комсомольской тургеневской девушкой», прямого отношения они никогда не имели.

«У меня все тот же чемодан» - один из текстов, на которые впоследствии Манон Жолковская в Израиле написала музыку и исполняла как песни (романсы) в концертах. Были такие переложения и в России, но записей я не храню.

Не перечитываю стихи, но видя заголовки и вспоминая о существовании, радуюсь им сейчас, как старым и добрым знакомым: есть стихи близкие, с ними и связано много (но, к счастью, теперь уж забыто), а есть для меня неудачные, - как в каждой советской книжке. И мне-то еще повезло!

«Легкая поэма» - одно из самых важных для меня в те годы произведений. Хотелось сочинить «настоящую поэму», здесь технически это удалось осуществить, хотя записывалось почти все - с грудным ребенком на руках. Старуха была реальной, жила она в доме напротив, и я видела только ее очертания: злой палкой тянулась к фортке (словечко Цветаевой). Это окно просто было единственным светящимся ночью в бесконечно длинном и высотном доме, а я вставала кормить дочку - или не ложилась вообще, когда плакал малыш. Дочка росла, но свет теперь я не выключала специально: старухе было «со мной» не так одиноко.

Однажды я застала в окне напротив реанимационную бригаду, а по поздним хлопотам поняла, что это - прощание. Я высчитала расположение двери, пришла к родным – отдать свою рукопись (книги же все еще не было). Генеральская семья, - широкая и благожелательная, мне показалось, родня... Но все это – с порога: войти туда я не могла.

Пересечения с Гете в целом случайны: осмыслить великое произведение я была еще не в состоянии, - впрочем, как и теперь. Тут свои параллели...

Со стихотворением «Москва, ты царь зверей» вышел такой анекдот: его почему-то не пролистнул мой нечитающий папа, и устроил скандал: как ты могла написать

т а к о е про  моего товарища Зайкова?!. Оказывается, строчку о «зверях» он отнес к партийной номенклатуре...

«Брат мой, смородинный куст», - недолгое время я очень боялась, что моего, проводившего лето на даче у стариков, сынишку присвоит кто-то другой... Кто же знал, что мы никому не нужны! Хотя еще до его рождения мне поставлено было условие: раздать детей бабушкам – или совсем, в детский дом. И без тени улыбки.

«Отрывок» - в глазах малышей в детском садике в нашем дворе я заметила сходное с арестантскими (выступала во взрослых колониях).

...Теперь думаю – жаль, что я пренебрегла этой книжкой и ее почти никому не дарила.

10 января 2004, Амстердам.