МАЛЕНЬКАЯ ПОДБОРКА
2001

  

***

 

Я русский, резкий, в этом звуке

Не до конца б еще продаться,

Зеркальную поверхность вульвы -

Земли горелой - иссуша.

И суке

            клацать:

                           воле –

                                       ша.

 

Душа испрашивала взятку,

На матовый подкидыш села,

И все следила за зигзагом –

Потустороннего челом, -

Вприсядку,

                   целой,

                               задом,

                                           злом,

 

Узлы под кожей извивая,

Да изнывая поделом.

....................................

 

Чужбины лаковый околыш,

Пощипывая между ног,

Все помнил плоти треск и голос,

И стона ломкий позвонок.

 

 

***

 

Что, малюта, ломок лед,

Клекот крови в поднебесье,

Что ты голову повесил,

Не дурит она, не пьет?

 

Не валяет под бока,

Не ваяет, не воюет,

На огонь и воду дует

И сгорит наверняка, -

Вот тебе моя рука.

................................

 

О малюте помолюсь,

Да и я потороплюсь,

Вдруг сама допеть успею

На морозе эту русь?

 

 

***

 

Ты, Саша, расспроси

Меня, как доживаем.

 

У вас там благодать –

Ни бога и ни зги.

 

Но брезжит на Руси

И брызжет ножевая

Трава – не затоптать,

И по воде круги.

 

Я камушек швырну,

А ты его поднимешь,

 

Ты все идешь ко дну,

Врастая в эту твердь,

 

Где нас по одному

Не позовет по имени, -

 

Поймай меня, пойми меня, -

Спасительная смерть.

 

***

 

Разожми, дитя, ладошку –

У тебя в ладошке смерть.

В темноте глаза у кошки

Так болят, - нельзя смотреть.

Мы усы ей подрисуем

Угольные, из огня;

Мы вдвоем на воду дуем,

Чтобы выбрала - меня.

А она упрямая,

Понимает, мама я.

 

 

О. и Р.

 

Толпа убогая глумится

и оскверняет зеркала.

Запечатлеет наши лица

развеянная в снег зола.

 

Там смех твой каторжный и мудрый,

мой друг – заоблачный поэт;

он возвращен на Чистопрудный –

ни жизни, ни чужбины нет.

 

А ты, лошадка боевая,

рассказчица для меньшинства,

так заживо освежевая,

что золотишься вскользь живая

из голубого естества!

 

...Ну разве может он сравняться

с той опаленной высотой,

пустышка-критик, эмиграций

запрезиравший злое братство, -

да не за это же зато!..

 

Омолодив жилую воду,

презрев звереющую моду,

друг другу руки протянув –

 

поэт выходит на свободу;

художник, нет тебе исходу

на дудочке в одну струну!

 

***

 

[Фцук – сетевой ник талантливого прозаика].

 

Фцук серебряным копытцем

по обочине стучит,

у него от нас двоится,

у меня от них молчит.

 

Мы выходим на этюды,

он не знал такой паскуды,

к непогоде заболит.

Он с подветренной прикурит,

горе перебалагурит,

воробей к дождю пылит.

Электричка на подхвате,

куртка дохлая на вате,

ослепительный зрачок;

слово вздернем на крючок.

Ветку вирусом подцепим –

Это мы, цени, у цели!

 

Ан не пишется. Молчок.

 

***

 

Парусиновая мышь,

Керосиновая боль,

парафиновая блажь

не пускает за собой,

за собаками в тиши

серебро в моей реке,

это плещут камыши –

я сжимаю их в руке.

Я сжигаю – не горит

эта лампа, эта вошь,

не со мною говорит –

от меня ты не уйдешь.

Не меня ты не отдашь

мятой перечной в крови,

заточивши карандаш

о созвездия твои.

 

***

 

Как расплодилась я! и не узнать,

не оплошала.

Отгарцевала, но грядет опять

моя лошадка.

И я дрожу проваленной спиной

и сбитой кожей.

Все то, что было – предстоит – со мной

и так похоже.

Какая рожь! недорожать, доржать,

держали крепко.

И полоснула по глазам дождя

веревка, ветка.

 

 

 

***

 

Вот эта крапива у выбитого гранита,

как зуб расшатавшийся, память была и убита,

вот эта тропинка в росе на рассвете, и дети,

которых уж нет и далече, и я ли в ответе?

Вот это столкнулись и не опознали друг друга,

а я опоздала всегда, ну так дело не в этом,

а в том, что – дорога, и по горизонту – разлука,

и тень на скале, земляника, и тянется к свету.

Прощай, моя ягодка терпкая и земляная!

Вот я не узнаю ни завтра, ни после, и я ли?                        

Пока на вокзале ваяли, валяли и в саже

на шпалах в снегу, где сквозило отечество наше,

которого нет.

 

 

***

 

Перламутровая пчелка,

у тебя моя наколка,

у меня твоя наводка

замерзает на века,

вот тебе моя рука!

И ресницы тише тают,

злую истину таят,

что заходит - как светает,

и торопится назад.

Не поймаешь за рукав,

не ужалив, не украв,

наугад меня толкая

от паромных переправ.

Опрокинутый волной,

но покинутый виной,

кто со мной?

 

***

 

Ваня, Ваня, станем в ряд,

перламутровые зубы

над улыбками горят!

Надо выбить.

Надо выпить, говорят,

надо верить, что подряд

не берут,

и что даже из колючки

бегут.

Но овчарки, эти злючки,

так дрожат на перекличке,

так сужают по привычке

закаленные глаза,

как сажают, Ваня, за.

Ни за что.

Выйдем в круг!

И на баяне,

Ваня.

 

***

 

Тридцать витязей стоят

за колючкой.

Триста выстрелов сквозят

за получкой.

За бабой вкусной,

за куревом,

за некислой капустой

и варевом,

чтобы нас отоварили –

а хоть отравили.

Масляной девкой,

малиновым снегом,

не за деньги,

за победу,

за свободой

во всю русь

я тебе служить

берусь.

 

Да брось?

 

***

 

Распаляешься

от запаха крови,

от ощупи вкуса.

Вывороченные губы

ненашего этого брата.

На дворе топтун -

караул! держал, и вёдра,

полные звезд,

высы’пались беззвучно за воротник,

и невыспавшимися глазами,

как пел он,

истекая хрипло и скользко

о чем-то нездешнем.

 

***

 

У меня умирал гиацинт,

глицерином опаивал скатерть,

на столе, где царил геноцид,

он был щедр, а хозяин был скареден;

он глицинией, птицей простер

эти запахи галлюцинаций,

он простил, - дуэлянт и позер

пьяно целил в него – целоваться.

Это ты. Это мы? Это я,

языком отвлеченно поцокав,

так растила в себе холуя,

а бумага острей, чем осока.

Высоко за тобой мне, вы’соко!

 

*** 

 

Слюдяная круговерть,

лодочка в ладони.

Эта маленькая смерть

хлынет – не догонит.

Белым голову пригну,

Черным словом выгон,

приживу тебя, прильну,

и себя не выдам.

Проходи-ка стороной,

Не были. Не жили.

Все, что было не со мной,

дети завершили.

На заброшенный пустырь

опоздает пастырь,

это встарь, а это – вширь,

не безмолвствуй, здравствуй!

 

 

***

 

Мятный пряник заводной,

белая игрушка.

Я бежала за луной –

к небу под подушкой.

Это Саша напрямик,

сокращая вечность,

шел ко мне, как он привык -

не любовь, а верность.

Он вставал из-под земли,

распрямляя голос –

как ты это ни зови,

гордость, а не горесть.

Я склоняюсь...

 

Ша
(триптих)

1.
Блудный раб на тонких ножках,
плачь, расслабься, это сон.
Там твой дом и свет в окошке,
лепестками занесен.
Ты уже коня объездил,
сбросил кожу и меня,
вышел вон не весь ты, если
опознать при свете дня.
Вместе суетно и больно:
как живешь, моя душа?
Отпоет: я всем довольна,
истончаюсь не спеша.
Хороша я, осторожна,
а раскаялась во сне -
это детство, это можно,
повисеть на волоске.

2.
на ворсинке от шарфа
зацепиться и спеть
эту цепь, и на марше
оглянуться успеть.
там стоишь ты живая,
на прохладце, душа.
это ‘я уезжаю.
отошла бы ты, ша!
это вы? - обозналась.
потянулся вокзал.
никого не осталось,
ничего не сказал.

3.
она так встрепана, так неприкаянна,
я по утрам ее не узна’ю,
когда я ей твержу непререкаемо -
ты на погибель создана мою.
она заглянет через правое плечо,
и мне от слез нечаянных горячо.
она так искрення, несовершенна,
как это время, потому душевна.
а сколько ‘стоит?
- дешево. ничо.

***

‘Как ты любил меня, облюбовал

как-то накатанно и неприметно,

и непременный этот овал

все рисовал ты несовременно.

Он ускользал из ладоней сквозных,

и не пульсировало никак все

там, на виске, и на гласных связных

не заживала оловом клякса.

Если на льду, то на тонком, на лбу

если же, то – первым встречным подонком;

полнилась пепельница, и обломком

карандаша, недовешен, портрет

«нет» отвечал, извините, что нет

уж никого.

 

***

 

мы с музой просим подаянье,

и в этом наше покаянье.

мы с музыкой на ты, - она

не узнаёт, оскорблена.

и я с протянутой рукою

ищу вчерашнего покоя.

 

***

 

Душа, конечно, маленькая б-ь.

 Как Вы сказали?

 Маленькая лебедь.

У изголовья вертится опять,

а всё не встретиться и не отведать.

Когда в пустое зеркало глядит,

а я щажу ее, как самозванку,

она не различает впереди

и позади сквозь нашу перебранку.

Мне спозаранку...

Нет уж, не вставай.

Так подсади меня до самой рамы.

Но ты не голос.

Я – сквозная рана.

И креп к лицу, родная. Остывай.

 

***

 

Куда бежать моей России?

Она березами прошита,

Ее насквозь исколосили,

Не нам ее исколесить.

(Что эта жизнь? Она прожита.

И, к счастью, нас не воскресить).

 

Она рукою заслонится

От солнца, а воды напиться

Протянет – мертвая, поди.

Не пей, душа, козленком станешь!

Взметнешься лебединой стаей

И песней в ледяной груди.

 

 

 

 

Это не эхо из-под Манхеттена?

(Мама, дочка и ты).


 
1. Мамина колыбельная.
 
- Я прошу твоей маленькой смерти,
застящей небосвод.
Надеяться мне не сметь и
не на что. Вот
я разжимаю руки,
тебя обнимающие.
Не обращай внимания
на звуки
спасательной техники,
нас отвлекающие.
Подыши мне еще,
экономя дыхание.
Я отпущу тебя первой -
не плачь, это нервы.
Невероятно,
но они никого не спасут
от заклания,
кончился страшный суд.
Как допекает чистилище.
...Это ты еще?
 
2. У кого зазвонил телефон.
(Дочка)
 
- У меня есть время подумать.
Под утро подуло.
(Биологические часы
верные).
Дня три, не больше,
а сколько еще без воды?
Всю жизнь мою, то есть вечность.
(Упаси меня, Боже,
отпусти мне беспечность
без меня и вины).
 
Тишиной раскаленной
я дышу неподвижно,
соскребая по капле
штукатурку -
с пола ли, потолка -
но затекла рука,
пока не
нашли нас - шутка -
хоть что-то наверняка.
 
...Нет, подуло. Под дулом трубы
я зажата. Мама, мобильник
в этой жизни могильной
придержал нас в объятьях,
но сдохнет и он к утру
в этой пьяной давильне,
где все мы не люди, - братья,
наконец-то и я умру.
 
Мама...
 
1. Мамины сказки.
 
- Не жди никого, засыпай
(за’сыпало всех).
Сказка моя напоследок -
факт, Арафат сдал кровь.
А что между нами было -
это и есть любовь.
Лауреаты мира
со своим всепрощеньем -
милые, как же вы мимо,
ты теперь им судья.
Узнаёшь меня еще? Я.
 
2. (Дочка).

 - Метроном тишины
мне напомнил твой голос и дождь.
Это ты идешь стороной,
между землей и небом,
словом и делом.
Мне не нужно уже никого.

...Спокойное отчаянье – предел.
Ты боль моя фантомная, приди,
чтоб я еще поверила: жила.
Но ты меня люби и не жалей.
А время – это ветер, что летал
по сторонам, но все стоял на месте
и нашу боль от ужаса латал
суровой ниткой – чтоб навеки вместе.

...Арафат, рахат-лукум,
лукоморье, пряник,
это морщится в углу
эхо, их изгнанник,
 
нет ни боли, ни обид,
бытия и смерти,
от жары меня знобит,
не глядите, дети,
 
так протяжно умерла -
просквозит над миром
перелетная зола,
певчая могила.

...Я живу с чистой страницы,
оказалось, что нет границы
между вами и мной,
как между да и нет,
и этот мир – иной, -
начало, а не конец.

1. Война священная.
(Мать).
 
- Америка велика,
у нее затекла рука.
Как бы ее ослабить
Китаю, России?
Но никому не сладить
Со мной, обессиленной.
 
Ты была секретаршей,
ты теперь меня старше,
мой ребенок со стажем
под ста десятью этажами.
Я снова тебя рожаю.
 
3. (Ты).

 - Это я перестукиваюсь мысленно с тобою, мой светлячок!
Мы где-то рядом, но не могу шевельнуться.
Льются не слезы, - невысказанные слова о любви, причем
Они даже шепотом и по складам поются.
Мы спасены - ты слышишь, уже идут?
Я уверен, весь мир следит за твоим геройством!
Ты боялась открыться, но теперь мы у всех на виду -
Не простудись под дождем и камнями. И если ты можешь, прикройся.
Я не успел сказать тебе самое главное, не посмел -
Сисадмин, очкарик из белых воротничков, застенчив,
но я держу эти стены - ты чувствуешь? - этот мел,
что крошится во рту и крылья пылит тебе, птенчик.
Это счастье - любить за двоих, - ты живи за меня!
Я ухожу все глубже и задыхаюсь, наверное.
Но мои ногти выстукивают "Америка" - имена
моей любимой... и близких... на веки вечные.
 
1. (Мать).

 - Европа оказалась без корней,
уже сидит на чемоданах.
России круг замкнулся, и над ней
Не мы ли сами плакали недавно.
Как перегрета Африка; Восток
Желтками глаз постреливает в прорезь.
Остановись, мгновение. Постой,
Не ты, не я дочитываем повесть.

2. (Моя дочь).

Поцелуя ледяной ожог.
Мы простимся, - здравствуй, мой дружок!
Опознав меня по свету дня,
Не жалей. Домучься за меня.
Я нарушу сон твой, - это жизнь.
Больно, страшно. За него держись,
Оползая вниз по простыне
Там, где скалы плачут обо мне.
..............
Буди свою совесть,
Как высшую весть.
С собою поссорясь,
Ты сам – ты и есть.
Как власть над собою,
Свобода души.
Святую заботу
Задумав, спеши
Познать этот разум
Летучий, живой –
Все нищим, все сразу,
Как свет дождевой.
............
Моя лампада теплится,
и не видать лица.
Мы покидаем тельце
и сына, и отца.
Не жить бояться, - нежиться
и с богом быть на ты.
Но жизнь не первой свежести,
последней правоты.
Я человек страдающий,
а значит, это я
живу еще, пока еще,
покаюсь, и сия
обещана мне исповедь
уже из-под земли,
где так любить неистово
мы только и могли.
На перекличке памятной
прошу тебя: прости,
помилуй мя, я камень, ты –
вот эта смерть в горсти,
я обожгу дыханием
тебя и сохраню
навстречу их рыданию,
молчанью
и огню.