БЕСПРЕДЕЛ
(архив)
Виртуальный роман, в эпизодическом соавторстве

                                                                      

           Беспредельщики зимой в тайге брали с собой в побег напарника – живое мясо. 

 

 

 Нулевая часть, Отступная

  

Глава угловатая, головная и уголовная

 

 

На рассвете седьмого сентября я закончила свой роман.

Пару дней спустя виртуальный герой, забыв закурить, угрюмо смотрел, как комья уральской глины стукаются о наспех прибитую крышку его собственного, родного гроба. Теперь он вспомнил о Гоголе: не могли подождать, зеркальце еще раз приложить, волосатое ухо приставить к запекшемуся сиренью рту; о беременной из книжки грушевого поэта с галстуком-киской на шее, – как ее хоронили, а ребенок в пузе был жив; о себе самом и неизбежной будущей славе. Рядом рыдала семья, - они-то не знали, насколько он виртуален. Молодая жена  каблуком оползала в непросохшую яму, выдергивая бледную ножку в осенних мурашках в последний момент, холодея от свежего ужаса и опять забываясь. Локоны ее распрямились и спутались, колени в рваных колготках, мелко подрагивая, подгибались все ниже. Вялые сыновья созерцали уныло песок  и первые жухлые листья, озабоченно прыгающего воробья, - он-то привык, что вслед за всхлипами с воем будет в миске жиденькая кутья, всклинь налитый стакан, ломанные цветы, которые все равно украдут для следующих могил этой же ночью... Мама, мамочка, – прозаик гнал эту мысль. Растерянные друзья. Некстати мелькнуло из первоисточников, что-то такое: Гнусен раб, о состоянии своем не подозревающий, но раб, осознающий свое рабство и освободиться не пытающийся, гнусен вдвойне. Да уж, эти научат... Куда завели, бородатые. Он невольно огладил собственный подбородок, особую гордость отечественного Плейбоя, - тот был на месте. И тут этот полуголодный, хорошо продажный писатель наконец осознал, что теперь никуда не деться и придется всерьез умирать. Не откладывая, прямо сейчас. По законам свирепого жанра. И он закричал во весь сорванный голос. И комья земли, перемешанной со слезами и кровью, веселей и проворней запрыгали о вишневый пан-бархат, четырехмесячный заработок его неутешной семьи. И за шиворот начал все увереннее накрапывать дождик.

    

Часть 1, Общедоступная 

 (Полифония)

 

 Глава 1, бытовая

 На чемодане

 

                                        

 

 

Девять, десять...

Я загнула последний палец, и опять не сошлось. Больно ударились кольца. Мы в Амстердаме четыре года (завяжи мне глаза, я выведу тебя из никогда не-Краснеющего района да в Голубой, условный, потому что тут все разноцветное)- так? У нас синие паспорта (когда продлевали, то сыну грозили армией), и виза нам не нужна – это точно? Муж мой – голландец, у него же пираты зудят в крови! - а  совсем довели беднягу, приволок мне букет, и в старых родных глазах блестят слезы - почти через три года мэрия признала наш брак не фальшивым! Ну да, а то мы расстарались на принтере, специально для вас... И простим им замолчанное венчанье! Видно ж издалека, – и Вирт дряхлел бы беспомощно, кто ж ему чаю подаст?! – разве что в поезде, да чтоб ложечка звякала о вечный граненый стакан, - и я что не проститутка. Да уж, гулящая девка... Ногу сведет – я массирую ее пылесосом, до больницы не доползешь... С материка мы бежали – тому уж лет десять, а диссиденткой не стала по беспечности да наивности, - не доросла в групповой пионерии, все запевала, полузадушена галстуком! Гладила по утрам эту тряпку, а она дрожала и меняла цвет на оранжевый. Но за эти годы ваша девка прозрела, позабыв, что у снега был запах и вкус, и как по осени обиженно чавкает, а зимой - розовый наст держит, словно могила, - наворотила книг и статей; что я предвижу – это точно сбывается, и нельзя мне совсем туда возвращаться! Там своих-то гробят от широты души, - а ты думал, что атомщиков не уничтожат? Ну ты совсем дурачок. Выдавать секреты подлодки?! А помнишь, в Штаты удрал целиком состав корабля, попросил убежища, потом еще фильм снимали. Телебашню поджечь – недовольных отвлечь на неделю и лишить мультяшек про вожака их стаи, - даже оригинально! Хотя все там дышит на ладан. Тебя что, не учили в детском саду, что во время пожара лифт представляет собой аэро-динамическую трубу?.. Так, подсчитаем. Сын мой Валька был в теракте на Островах? Машина врезалась в остановку автобуса. Искали среди погибших. Что, что он русский. У них близорукость от солнца. Как нам т у д а возвращаться? Армия слизнет его однозначно в обеих странах, – что Чечня, что Ливан. - Так мы же миллионеры? Ну купили бы виллу в третьей банановой роще, нам бы торжественно вручили гражданство. Для коллекции – континентальное, островное, а теперь еще где? И почему не в Голландии?! На каком основании? А все тут на сваях, в воде. Как бы не так, – смотайтесь и привезите разрешение на въезд – все вместе, с грудной Вилкой и из страны исхода! На ваш, мол, выбор, какой. В полиции разулыбались: - Ей уже целых три месяца, пора путешествовать!

Вирт мой болен, болезнь эта неизлечима. Он теряет сознание за рулем и боится с нами на родину, - у него и понятие такое вряд ли что есть; ему страшно прохожих спросить – как проехать-пройти, а тут – опять валяй открывай эту америку! Он – иностранный турист, в белой панамке, клетчатых бриджах и носочках в резинку. И он всегда улыбается снежно и чисто. Эх, где Хельсинское соглашение (накрапывает социалистическая столичка, подмятая старшим братаном, коммуняками да хапугами, матерящимися на звонком русском в пунктах обмена валют и на машинных рынках); где Гаагская конвенция (стенка музея безнадежно смотрится в плавное зеркало, а ты мечешься белкой по заколдованному кольцу – консульство, Макдональдс, на автостраду; прожженный консул с приспущенным взглядом гэбэ, Бигмэк, хайвей)? Эмнисти интернейшнл, где я столько свитков подписывала еще на Островах и в пустыне среди черепах и грибных ежиков, спасая неведомых нам латиноамериканцев, - эти-то где?.. Да, наши власти очнутся после моей посадки, это им проще.

В сумеречном проеме прокашлялся Валентин:

 

-          Ма, ты опять сама с собой разговариваешь?

 

-          А кто будет поливать мой розовый куст на балконе? Уткам в канале хлеб по утрам?! – от несправедливости аж зажмурилась.

 

-          Мама, спустись на землю, - (и в сторону:) кто бы тебя саму теперь поливал... Над нами восемь этажей, - Валя кивнул адамовым яблоком вверх, - не отощают - ути-ути-ути! – и палец поднес к виску, совсем распоясался! - Пусть отец застегнет чемодан.

 

Скэйт он зажал подмышкой, выше мне просто не видно; кулаки мои дернулись: какой он тебе-то отец?! Эксплуататор джинсовый!

 

-          Куда же ты в дождь, и темно?.. Валя, вернись!

 

Входную дверь шарахнуло сквозняком, зачастили шаги и смолкли. Я швырнула на дно кофера стопку трусов (семейный фасон для комфорта и нежности), нитки с иголкой, потускневший в ящиках речной с червоточиной жемчуг, - пнула за+мок ногой. Вроде бы полегчало. Да, вот еще Сеть – нервный инструмент, которым я овладела, – забрать с собой? Господи, как давно я не плакала. Запихнула в рот корку хлеба, на вкус бумажного, с семечками. Запила водой из вазы, чтоб далеко не ходить. Ну конечно, пролила на любимое платье, дырявое. Телевизор пищит. О, показывают нашу Лебединую улицу. - Вирт, сделай погромче!

...Глаза б мои не смотрели. Это сосед-гуманист с ... так сказать, лицом едока картофеля. У него захворала курица, понес на рентген, теперь платит 120 долларов. Милый, возьми нас пернатыми, не выгоняй! Мы шевелимся еще на обочине, будем неперелетные...

Валентин скэйтом отсчитывает ступеньки. Разбудит же Вил!.. При двухметровом Вальке я теперь отвожу глаза,- слишком  мучительно сходство. Еще юнкоршей командировали меня в пряничный Мурманск, - наврали сохатых олешков, засекреченных, как оказалось, покруче подлодки; вымирающие народы, точней, истребляемые планомерно, как теперь –  старики и бродяжки в стылом отечестве. Экзотика для малолетних!  Сапожки жесткого меха с веревочной вышивкой и геометрическим изумрудным узором продавались на каждом углу, где рябины ржавели в снегу и растекались по расстрельным стенкам, и вороватые воробьи  склевывали раздавленные подошвами ягоды, как бисер крови. В галстучной да пиджачной парторганизации меня спустили пониже, ответственному по делам молодых, и он выписал по разнарядке - к морякам дальнего плавания, героям: вчера только сошли на берег, трудяги, пропахшие рыбой, еще (скромно) догуливают, но в промежутке - поймай.

Буфетчица мыльные руки отерла и бросила кляп на прилавок - пирожок с саго, следом сдача брызнула в блюдечко из-под сизого кофе. Теплые штанцы я успела закинуть в гостиничку, и по бумажке, подписанной комсомольским – ровняйсь! - повлеклась через город, утопая в сугробах и закрывая от хлесткого ветра обоими рукавами в инее рот и лоб. Дверь приоткрыла старушка, выслушала, мелко кивая, и развела морщинистыми руками, - только что разошлись сослуживцы, но внучек - (к нему-то я и пришла) - старушка интеллигентно замялась... Вы не поможете? Мне одной тяжело... На паркете под люстрой валялся колючий козел, пьяный в дугу, он блеял, потом его затошнило, старуха едва увернулась; он хватал ее за ноги, и мы всё вертелись волчком, притрагивались, подступались, пока моряк не обвис, - и за руки – за ноги раскачали,  забросили на кровать с железными шариками мертвое тело. Возвращаться мне было темно уже, нелюдимо; помогла я старухе прибраться, напилась чаю с прозрачною облепихой, и постелила мне бабушка здесь же на брезентовой раскладушке, - уютно, еще и погладила по волосам, засыпай. Алые паруса семнадцати лет!.. Ожидание первой любви!       

Ночью будущий герой репортажа зевнул, едва пробудился, шагнул в отхожее место, споткнулся о раскладушку и выругался впотьмах, навалился плечом на меня – пивной и табачный, окатил прогорклым паром несвежих носков, а потом как очухался, вошел во вкус, что я теплая тут и живая, - да буднично так изнасиловал. Боли не помню, - а стыд и сейчас меня глушит, - там-то, перед старухой!.. Суставчатая раскладушка скрипела, прорвался болотный брезент, я боялась вдохнуть лишний раз, глотая слезы и закусывая попеременно губы, уворачиваясь от мозолистого локтя дебильного дальнобойщика. Уморившись, он сипло справился у меня - на бутылку. Нашарил в кармане пальтишка, с усмешкой сжал в кулаке; смял и на пол бросил обратный плацкарт до Питера. Эй, моряк, ты слишком долго плавал! И я больше не видела тебя ни-ко-гда. Несомненно, что после решил ты, что все тебе снилось. Если вспомнил вообще, в чем я и теперь сомневаюсь... Но в России, на антресолях, у меня хранится с т а т ь я.

А ты вокзалов бежишь со мной порознь... Я стояла с утра под метелью у салатного ж/д здания, в вагоны еще не пускали, мороз был окаянный, и тут на перрон пришла бабушка с букетом мимозы и свертком жирного копченого палтуса, ледовой их гордости, - когда и столовских пельмешек было нигде не достать.

Ах, какие удивительные ночи,

Мама моя в грусти и тревоге.

Что же ты гуляешь, мой сыночек,

Одинокий, одинокий?..

Та мимоза одуряюще пахнет всю жизнь.

Через год Валентину было столько же, сколько сейчас нашей Вилке. Да чего ж это я размечталась? Гроза, кажется, кончилась, значит, опять дали свет. А чемоданчик... Успеется.

 

Глава 2, отечественная 

 

Иваново детство 

 

 

 

И на чем же мы с Вами остановились, на грустном?.. Как там в больнице Ваш Ванечка? Прооперировали ладонь? Вы говорили,

он запускал самолетик и засадил острую щепку?

-    Ваню на ночь мы привели домой. Там еще та дедовщина: будущие солдаты и зэки готовятся к жизни. Ванюшку не трогают, - дразнят. Привезли одного мальчика из операционной, с перевязанной ногой. Так пацаны пригласили в палату девчат и стали этого парня бить по свежеоперированному колену. Девчонки заливисто смеялись, - цветы нашей жизни.

   А вообще, давно все иначе, - иммиграционный отрыв от реальности.    В наших больницах сейчас медсестра подойдет к пациенту только за  взятку, и не лично ей, а начальнику отделения, который распределяет деньги. Набирают милосердные ряды из провинции, не пойдут же москвички на такие, простите, зарплаты. В свободные от дежурств часы медсестрички промышляют проституцией, кое-кто – прямо в клиниках, со своими калечными, если нужные органы целы... Это вряд ли касается детского отделения, хотя там лежат и подростки. Они зарабатывают в стране сейчас больше взрослых, могут арендовать проститутку. А взрослые – далеко не всегда.

Тогда-то нас с Вами хотя бы кормили. Помните, синий супчик из рыбы и курицы. Одновременно с макаронинами, разваренным рисом и – туда же – картошкой. Теперь все несете с собой, включая постельное белье, лекарства, шприцы. Атмосфера – как в армии или тюрьме: дедовщина, прописка. Я расхаживаю там, как какой вертухай, опять же майор, политрук... 

Вот поправится Ваня, - я по любой реке бы пошел, хоть по Клязьме. Но у нас теперь ночевать с каждым днем все опасней, надо плыть вооруженным и убить кого-нибудь по пути. Русским по Польше идти не менее страшно, стрелять пановьев... А от мысли путешествовать с ним автостопом в Европе я отказался. Не хочу подстроить такую ему судьбу. Стоп травмирует психику, и если я Ивана туда введу, он  никогда уже больше не вырвется.

Вы, наверное, удивитесь, но мой сын ни разу в жизни не был в кинотеатре и не видел картин на широком экране. Стоило только собраться в кино, как оказывалось, что повсюду идет барахло. Я поеду за ним на дачу, заберу на Звездные Войны, Эпизод 1. Он эту наивную прелесть по пиратскому, тусклому видео смотрел раз десять, не меньше.  Представляю, какой будет шок! И мы сядем с ним в первом ряду, представляете? Ему же одиннадцать лет!

   Это +Вас влечет пиратская романтика, а я ненавижу бандитов, мафию и     правительства... Мой младший братишка притерся к мафии и умер еще в институте, в 95-м. Спал пару часов в сутки, образ жизни специфический, сплошная щекотка. А попал он туда по моей вине, то есть косвенно. У меня одноклассник был, известная личность, Фрол. И мой брат Котька с детства к нему все рвался. Фрола убили в 92-м, так он за собой в мафию еще полкласса успел затянуть, - смерти сплошные. И я не вижу очарования, - просто мы любим море, и в этом все дело. От дельфинов, должно быть, произошли...

В субботу как раз намечается встреча - 20-летие окончания школы. А Вы своих еще помните? Разбежались все? Фартучек с кармашком не снится?.. Соберутся полковники ФСБ, мафиози, милиционеры, писатели... Я художественную литературу читать ну совсем не могу, - разве что детективы. Интернет, - оказалось, что это тупик! Если реализуешь себя в сети, получается, что и уехать уже некуда. Никакая Зеландия не спасет. Конечная станция... Вы простите, что я старомоден. Ну вот чем виртульный роман отличается от реального, например?

................................................................

 

-          Извините, я отвлеклась. И опять гроза собирается, вчера предупреждали по телевидению... Насчет Иванушки, - тут врачи – это фантастика! Я спросила вчера участкового: - Голубчик, а если у пациента  обложен язык, он точно здоров?

   Батенька, мне доктор ответил: - Язык можно почистить зубной     щеткой. Лучше такой крутящейся, на батарейках...

Вы готовились к запоздалому выпускному балу, - а еще про кино... Что у нас происходит, среда? Интересно, какая естественная...

 

-          Обычно на встрече все стремятся взять слово, перебивают, - что там случилось, почти четверть века назад. Никто уже толком не помнит, поэтому воспринимается все на ура. Кто-то соблазняет теперь уже дважды бабушку, пытается взять реванш...

А кино потрясло нас обоих. Я около года и сам не был в кинотеатре, Ваня - всю жизнь. Мы сидели едва ли не двое в зале, и действительно в первом ряду. Несколько минут Иван был лишен дара речи. Конечно, удар!.. А Вы знаете, выяснилось, что стареют только мальчишки. Кто-то не может забыть обиду. Главными завистниками оказались военные. Самыми развращенными - комсорги. Мне было ну совершенно нечем похвастать. Крупным достижением похвалилась вот наша Танечка. Тем, что у нее муж-мафиози сидит в тюрьме, и не в простой, а в американской. Большего в этой жизни достичь уже невозможно.

Был среди нас герой Афгана, Чечни. Но он всего лишь майор, алкоголик, и жена от него сбежала.

И Вы знаете, сейчас режим двоемыслия. В искусстве самое время прикидываться бездарным, это функция масскультуры. Надо казаться в народе своим.

Да, Вы спросили про Танечку? Ведь развод в России конца века происходил по единой схеме. Гайдар, 1992-й год. В одну ночь зарплата упала в тридцать раз, и мужчины страны потеряли свое мужское достоинство. Все женщины занялись торговлей, стали мотаться в Турцию, Польшу. В Варшаве Вы еще спекулировали, ощущали себя миллионершей с охапкой панских бумажек?.. Наши дамы стали зарабатывать в несколько раз серьезней мужчин и обрели мужское достоинство. Все кавалеры, естественно, запили горькую. Ну и прелестницы выгнали их взашей: зачем же им алкоголики?!

Ваши книжки я тоже читать не могу, Вы уж простите. И Ваши статьи. Принимаю на ночь одну Маринину, крупными дозами. Садомазохистская оргия, - это элементарно; какое тут может быть восхищение работоспособностью? И Вы говорите, что за ней стоит коллектив. Это просто способность тыкать в клавиатуру, заполняешь дырки в синопсисе, и все.

Заскочил как-то в гости к знакомой, которая романы печет. Извинилась: - Мне скоро сдавать, так что не обращай на меня внимания. Будем общаться, а я в это время – на клавишах. Ты говори, я все слушаю.

Провели мы так часа два, и она настучала себе пять страниц. Я даже не ощущал, что она в это время работает: мы беседовали довольно живенько. Я понимаю, что для Вас это все позорно; и что Звездные войны - это бой, объявленный Джоржем Лукасом  видеокультуре. Эту картину можно смотреть и на большом экране несколько раз, поскольку она так задумана, изобилует мельчайшими интересными деталями.

Расскажу Вам еще немножко, пока Вил Вы переодеваете, про ту писательницу, у нее тоже четверо не самых взрослых детей, как у Вашего приятеля-тиражиста. Упредили ее в Эксмо, что требуется не просто секс, а анальный с подробностями. И  сидит мадонна-героиня с младенцем на руках, ваяет греховный текст. А мальчонка 12-ти лет из-за плеча почитывает: И тогда он грубым, решительным жестом раздвинул ее упругие ягодицы и направил свой пылающий член туда. Я бесконечно много читал их, этих туда. В  каждом издательстве, куда ни придешь, давали книжицы из представительского фонда, для обучения. Там были даже такие, что не пустили в продажу, потому что написаны на уровне е щ е ниже, чем это приемлемо, но изданы по ошибке. Удивительное зрелище, я Вам скажу: книга глянцевая, с иллюстрациями. Как настоящая!

Вы вот спрашивали меня про наркотики. Под воздействием э т о г о вещества можно горы свернуть. Вроде немцы летали с ним на Москву. Можно роман написать за сутки. - Винт скручивает время в спираль. Вам и так достаточно, правда, недели. Но Вы мастерски владеете и технологией он-лайн интервью, которая в России еще просто мало кому доступна. А марихуану я лет пять не курил. Маковые наркотики лет десять назад попробовал. Винты всякие – лет уж семь, как последний мой винтовой друг погиб. В Вашем Питере территорию детского садика в этом году воспитатели засеяли коноплей, что любопытно. Вы слышали?

 

-          Я курила с шести до девяти. Лет, и, конечно, наркотики. План. А на берегу Финского залива растет губчатый такой тростник, он по крепости различается. Приехала бы – отыскала... Я потому не курю, что не смогу теперь бросить, если начну. Эх, а Вилка еще и не кормлена...

 

   -  Как это Вы сказали, что никогда не кокетничали с посторонним

мужчиной?! Они все сперва постороние. Откуда же взялся муж? Античные пародоксы.

Что касается Марининой, то она неизменно тупая, но я ставлю себя на место н а с т о я щ е г о читателя, искреннего. Изучаю население родной страны изнутри. Народилось племя незнакомое (пушкинский копирайт).

И встает несчастный образ завистливой неюной барышни. Жалко!

Я физической боли не люблю, но страдания, которые доставляет Маринина - истинное удовольствие. Это возврат в детство, лирика. Читали же всякие книжки про колхозы, заводы, войну, руководящую роль. Это чтиво крепко ассоцируются с больницей: лежать, листать и бездельничать. Вот вырасту, тогда так напишу, - не то, что эти! Я  штудировал их, учась, как н е надо. Тот же безликий и жалкий стиль семидесятых, - товарищ Маринина.

 

-          Мы на днях с ней столкнулись в дверях, выступать заставляют на подоконнике, стоя на стопках книг и среди бокалов, бутылок шампанского. Оно тут, кстати, невкусное. Теснотища, лица в пяти сантиметрах, так страшенная - боже ты мой! И лицо лошадиное, очки милицейские, эти серые одежды ея...

 

-     Ну да. Серая милицейская... Счас заплачу, так ее жалко.

А вдруг Вы и есть - Маринина? Или я? Или мы оба - в бригаде? А та - должностное лицо на ставке: Маринину всем демонстирировать.

В конце концов ее кто-то прикончит. Какой-нибудь нервный я. Но и после этого будут выходить ее книги! Свидетелей зачистят издатели. Дублеров пришьют.

 

-          Вас утомили многочисленные графоманы. Перестаешь понимать, что есть литература, – наступает затмение. После пройдет. Но спалось Вам хотя бы нормально?

 

-          Это да. Книгу держу под подушкой, как пистолет.

Наша знакомая издает дешевле и лучше, она Вам прислала рекламу. В России, правда, за такое просто убивают - те, кто делает дороже и хуже. Убить за тысячу, скажем, долларов, бизнесмен не согласен. Закатит истерику: - Я не убийца! За такие гроши...

 А вот пришить за в о з м о ж н о с т ь получать прибыль - это запросто. Называется убрать конкурента, и в определенных кругах вызывает известное уважение. Но беда в том, что в последнем случае в е р о я т н о с т и грозит оказаться меньше, чем эта тысчонка.

Вот и нужно Ивану становиться самбистом.

Вы спросили насчет грозы – наши окна выходят как раз на закат. Я живу не в черте Москвы, а в небольшом городке, прилипшем к столице. Несмотря на близость монстра, воздух тут чист и свеж как поцелуй ребенка, потому что мы примыкаем к огромному парку. Городок довольно большой, тысяч сто пятьдесят, и он выглядит сверху, как подкова, брошенная в траву, и кривая речка пересекает его в двух местах, шириной не более километра. Из любой точки города до леса ходьбы не больше пяти минут. Но мой дом в лесу с трех сторон. Мне от выхода из подъезда и до леса - сорок секунд. Ну, в поднебесье на лифте – еще немножко, набежит полторы минуты. Три - до первого озера, детского, лягушатника. Пять - до серьезного взрослого. При удачном раскладе общественного транспорта, метро там и прочее - до Красной Площади езды пятьдесят минут. Весной просыпаюсь рано от соловьев. Сейчас вот - вороны...

 

-          Это надо же, до минуты. А здесь – просто годы летят. И не заметишь. Л у ч ш е не замечать. Нам до Красной – всего три часа. На самолете. Но, если помните, приземлиться можно как раз на священный булыжник... И если-таки я приеду, то он станет моим отечеством, - я должна за него отвечать, Вы понимаете? Потому что когда ты снаружи, - например, эмигрировал, - то это значит, что ты отвернулся, и не признали тебя, и ты был невостребован. Совершенно иная ситуация, когда т а м ты живешь, или жить тебя вынудили. Остается соглашаться – и кланяться рабски, и не соглашаться – может быть, бунтовать. Только два пути, третьего я не вижу. И это в любой стране, где мы существуем.

 

-          Вы меня поразили тем, что Маринину переводят уже на голландский. С тем, что следует кушать и во что одеваться, чем кормить черепах? Экзорусская болтовня кому-то там интересна? Но в России балдеют от оригинала Марининой, вот что чудовищно! Я бы уехал жить в такую страну, где Маринину не читают... У нас хорошие фильмы идут как раз по ночам, потому что нужны всем плохие.

 

-          Это просто отдельная песня, со временем начинаешь любить Голливуд, поскольку не предоставляется ничего другого. Нет здесь ни итальянских режиссеров, ни фламенко, ни французских шансонье, ни русской классики, зато можно ежевечерне выиграть по телевидению свой миллион.

 

-      Да, так сегодня я встал, прогулялся, нарвал несколько грибов и сделал себе из них завтрак. В лесу никого: боятся ходить. Там ничего нет страшного, потому что те, кого именно опасаются, тоже туда не заглядывают. А бандиты не ходят,  потому что там нету жертв. Вот и брожу я один... Наша дача - к востоку, по этой же самой дороге. Там еще больше грибов, но лес, озеро, как ни странно, от дома гораздо дальше. К пруду минут пять пешочком, а в лес аж все десять. Так что когда семья уезжает на дачу, то мой курорт – здесь.

Что же касается дела, бизнес в России весь криминальный. С Вашей брезгливостью быть тут совсем невозможно. У нас не только в общественном транспорте люди трутся боками, но и на личной машине. В Москве (думаю, что и в других крупных городах то же самое) жаркие матерные пробки. За последние годы накупили массу машин, в основном иностранного хлама. Раньше, переходя улицу, достаточно было помнить про светофор. Теперь Вам придется в оба смотреть, потому что водители нарушают, ездят пьяные, под наркотиками. На права сейчас не сдают - их покупают (600 долларов, с медицинской справкой, если Вы психопат; и 200 – без оной, если условно здоровы). За рулем свежая поросль, не научившаяся водить. Отсюда - больше аварий и нескончаемых пробок. 

Если попытаться устроиться тут на работу, Вас ждут неожиданности. Вот в последние годы стало модным совсем не платить. Моя зарплата и гонорары опаздывают на пару месяцев. Если Вы журналистка, и газета  дышит на ладан, то не заплатят за последние 60 дней Вашей работы. Разведут руками: - Нет денег.

Если помните, так поступил холдинг Совершенно Секретно во главе с покойным Боровиком, выбросив на улицу целую издательскую группу детской газеты, но там механизм был хитрый. Сейчас в России распространена практика двух зарплат - официальной и теневой. Это Вам интересно?.. От налогов уходят. Платят Вам официально 1550 рублей, с них снимают налоги. А в конверте выдают 300 долларов, - но это колоссальная зарплата по нашим меркам. А когда возникают проблемы, то честно выдают только те же 1550 рублей (около 50 долларов) за месяц, и все.

Еще делают так. Принимают на работу и дают только первую зарплату, через месяц. The rest is silence. Иной раз и того не допросишься: - Подождите, в следующем месяце заплатим сразу за два. Потом - за три, за четыре. Человек понимает, что уйди он, то все потеряет. А останется – есть хоть какая надежда. Вкалывает до изнеможения, занимает у знакомых под будущую зарплату. А ее, естественно, нет и никогда не будет. Профсоюзы развалены, пожалуешься кому? Обычно измучившийся работник приходит к начальству и требует своего. Ах так, - указуют ему, - грубить, сука, козел, букашка? И коленом под зад, моментально.

Нет, уезжать я не собираюсь. Но зачем мы будем о грустном? Лучше я Вас поцелую. Вы такая красивая!

 

-          Вам достаточно выйти на лестницу - уже слышится русская речь. А у меня иногда просто нет выхода. Язык меняется,  закостеневшая книга - скучна. Мне нужно общение, не от одиночества, – для работы.

 

-          То, о чем Вы говорите, - да, русская, но крайне матерная грязная речь. От разговоров в транспорте просто доходишь. Все талдычут о том, как скачут цены, как кто кого кинул, кого посадили, у кого дочка стала проституткой, подружка, и это последнее – с нескрываемой завистью в голосе. Вот типичная автобусная беседа, юная мать обращается к маленькому сыну: - А ты не ябедничай! Знаешь, как в тюрьме ябед не любят?

 

-          Заболталась я с Вами, и гранатовые бусы разорвались, - не к добру, говорят. По всей комнате раскатились, не соберешь... Но с Вами мне так интересно! Вилка, кажется, спит, любит лежать на животике, только голову нужно ей поворачивать так и сяк... Ну а что тогда личный транспорт, Вы им не пользуетесь?

 

-          Права за доллары покупаются у самих ГАИшников (ГИБДД они теперь называются), - самые настоящие права. Деньги получают гаишники и отмечают в ведомостях, что документы получены. Это полный дурдом. Выдают права людям, зная, что те не умеют водить, и  что некоторые из них на то не имеют права, потому что психически не в порядке! Истинно российская ли это черта? Когда сторож, которому поручено охранять бахчу, сам начинает пожирать и раздавать арбузы, на сторону их продавать. Не вор, а именно сторож.

 

-          Знай и люби историю своей родины. Я изучала сознательно, и авторитетно скажу, что ничего в этом нового, просто мы в с е забываем. Прошлое держишь в уме – легко прогнозировать будущее. Правда, скучно, потому что не удивляешься ничему никогда. Все это было, а типажи остаются, практически не изменяясь. Национальный рабский характер. Вы не обиделись?

 

-     У меня есть знакомые менты, и среди одноклассников. Слова, конечно, не вытянешь, но ясно, что деньги в МВД расходятся пропорционально КТУ сверху донизу. Иначе как на свои мизерные зарплаты рядовые ментики умудряются покупать компьютеры и автомобили?

А зарплаты крохотные, да и техническое оснащение органов совсем на пещерном уровне. Мощность машин не позволяет догнать преступника на дороге. На всю Москву один или два вертолета, и то подарили французы. (Давно это было, и что-то я этого вертолета больше не вижу. Продали, вероятно, очередному бандиту). Помните, браконьеры делали рыбнадзору нос, выбирали спокойно рыбу и удирали вверх по реке, потому что у рыбинспектора мотор "Ветерок-18", а у браконьера - "Вихрь-30".

 

-          На Ладоге я сама смывалась неоднократно, но обидней всего, что рыбаки сети поставят – и пьют, за три дня лосось, запутавшись, подыхает. А так – просто ложка в желе стоит, не провернешь уху поутру в котле! Знакомый мой браконьер, и по пушному делу - не меньше, проснулся при мне на вершине скалы в собственном катере, среди карельских сосенок. Отец Федор... Довольно долго снимали его оттуда. Он к тому времени отсидел двадцать лет за убийство, а сколько дали по новой – даже не знаю... Катер он классно водил без руки и ноги.

 

-          Я полагаю, все делается правительством, чтобы поддержать высокий уровень преступности в обществе - среди мелкой рыбешки. Чтобы крупной вольготней жилось.

 

-          А Вы знаете, что Сбербанк разорился, у нас напечатали, - но народу еще не докладывал?

 

-     Спасибо, я это недавно почувствовал. У меня на одной книжке аж полтора рубля, и три - на другой. Облигации я давно уже сдал и накупил всякой всячины. Проходил таким образом все реформы последних лет. Не иметь ни наличных денег, ни вкладов.

А что такое вообще реальная жизнь? Она происходит в нашем воображении. Что же на самом деле, никто не знает. У каждого - своя версия любого события.

 

-          Как рисуешь модель – кто справа, кто слева. Не совпадает, и всегда субъективно.

 

-          Часто о смысле происшедшего с ним самим человек узнает спустя долгие годы (полезно встречаться с теми же одноклассниками - и вообще), абсолютной картины событий не существует. Все не действительно.

И как быстро прояснилось, бизнесмен - это преступник. Первые годы бурлила борьба талантов, идей. Торгаши приуныли: они понятия не имели, чем бы заняться, - нет же мозгов. Купи\продай высокого лба не требует. Но со временем они консолидировались и взяли реванш. Именно потому, что у них в характере - воровство.

 

-          В национальном характере. Вирт мой относится к бизнесу, как к войне. Или ты победишь - или прикончат тебя. Иначе бессмысленно начинать. И ведь это же тоже наркотик.

 

-          Наслаждение пищей, трахом и онанизмом. Приняв наркотик,  превращаешься, скажем, в обжору, обмазываешь себя едой, в рот запихиваешь - наслаждаешься. Вы, наверное, не представляете,  что такое - жрать под наркотиком. Называется ж о р или с в и н я к, что точней. Следующее - это трах. Совсем удивительно. Мужчина испытывает чисто женский оргазм. А женщина, так просто теряет сознание. Выходит потом из обморока, глянь, а там все еще трахают. И опять кричит, пока новый обморок не наступит.

Обмазываться едой, натирать себе рожу мороженым, чесноком, сношаться до потери сердцебиения; слушать под наркотиками музыку -  или ее творить, как Леннон, - это большая редкость.

 

-          Да и без героина при музыке можно кончать, простите за откровенность. Это не ново. Утром в очередной раз по телевидению рекламировали Лото. Здесь и в соседних странах так популярно - за потенциальный миллион долларов сожрать миску живых червей... Вроде бы не под наркотиком, было б заметно. Или положат желающего в аквариум - и выпустят змей. Предупредив, что нельзя шевелиться, - укусят же. Или поплавать в дерьме, им же захлебываясь... Меня умиляет избыточность этой фантазии. Это не книжки писать... Одна идишистка мне верно сказала: - Гитлер нас победил.

Это было в Израиле, и дело не только в уничтоженном языке, как Вы догадываетесь.

 

-          Надо же. Вот Россия, которой Вы брезгуете, до этого еще не дошла. Не жрем мы червей.

 

-          Это Вы о себе-любимом изволите... Публично вам не дают.

 

-     Поеду все-таки стопом по Европе, а лучше - по Азии. Где-нибудь там найду свою смерть. Года через два, когда у Ванюши начнется естественный период отторжения отца.

 

-          Все ж Вы нужны ему – не добытчик, а честный герой. Так мне хотелось бы верить. Не все же – мороженое... Взяли вчера вот дешевых ко+робочек в китайском ресторане, порции на убой, и, правда, вкуснейшие. В каждой стране – своя китайская кухня, везде разный оттенок. В Штатах – слаще, кислей. Я задумалась – слопала все грибы, забыв, что они наркотические. Температура поднялась к сорока, глюки. А вообще у нас в центре в любом магазинчике можно купить для супа грибки, покрошил – и дуреешь. Это вполне официально, врачами проверено.

 

-          У нас тоже есть их рестораны, но чтобы туда сходить, нужно отдать типа весь месячный заработок. Или даже за пару месяцев, когда еще есть работа.

 

-          А Вы знаете, мы с китайцами сотрудничаем без контракта. Удивительно честный народ. Никогда не обманывают.

 

-          Нет, вот сейчас я исполню свою мечту. Возьму бутылку водки и выпью, и отключу телефон, и спать лягу. А потом отправлюсь на дачу, не включая компьютера, - и там буду спать, это мое призвание. Был бы я Медичи, Николаем Вторым... Только бы это и делал! Ненавижу литературу. Она – мой убийца, привела к ранней смерти и заставила прожить не так, как я хотел бы и мог.

 

-          Мне умнейший, что редкость в таком сочетании, актер Панков (БДТ) говорил, Тургенев искалечил всю его жизнь. - Не ненавистью же к Толстому и Достоевскому... Все эта черемуха.

 

-          Был я в одной глухой и страшной такой деревушке. Там поэтесса, старушка, на праздники  читала стихи к конкретному юбилею. И был художник, старик. Он с фотографий по клеткам срисовывал. И не нашлось там ни единого мыслящего существа, и даже в других деревнях. Сидели они, тупые и жалкие, темными зимами пили самогонку, у каждого дома висела картина-две этого художника и стихи поэтессы в рамочке. И если б Вы там появились, то забили бы Вас лопатами, зарыли и сразу забыли, потому что милиционер в этой деревне - тоже свой человек, тупой, пьяный, всем родственник. И мечта у них -  апельсин. Литературный конкурс Тенеты - это и есть такая деревня, Вы не находите?

 

-          Батенька, вся Россия она и есть, точный макет – и вечный. Я Вас утешу. Посреди Израиля, в религиозной пустыне, моему сыну залепили в лоб камнем, добросив до третьего этажа и пробив трисы (они его и спасли). Очаровательные соседи, марокканцы и тунизайцы, у вас говорят – тунисцы? - их не устраивало, что я не хожу в синагогу и не жгу по праздникам хлеб, украдкой еще озираясь на оголодавший мир. Привели под окно пьяного полицейского и мне объясняют – не пытайся, мол, жаловаться, это наш родственник. Я ничего не п ы т а л а с ь – наверное, зря, потому что сейчас в этой пустыне наши дети кончают собой. Я Вам еще процитирую на дорожку американку Гертруду Кливанс: Москва, год тридцатый. Это уже после 21-о, заметьте, но еще перед 49-м, как Вы подсчитали. Апельсины, виноград, яблоки и другие фрукты (то, что в Америке можно купить на каждом шагу) здесь практически отсутствуют..... Витамины, зеленые овощи, яйца, фрукты для большинства людей недоступны..... В государственных магазинах сейчас нет практически никаких продуктов, даже моркови и капусты. Чем больше наблюдаешь здешнюю жизнь, тем больше понимаешь, что русский народ – самый терпеливый народ в мире. Все знают, что все лучшее, производимое в стране, отправляется за границу, но никто против этого не протестует..... Единственное, что можно купить по карточкам каждый день, это хлеб.

Очаровательно, да? Особенно табак из капусты... Гертруда испытала все прелести ссылки, ее муж был репрессирован и отбыл, как положено, на всю катушку. Этот текст в 31-м году печатали в американских газетах... Но Вы литературы не любите, извините.

 

-          То-то и оно, что Маринина червей жрет и причмокивает, а Ваш знакомый тиражист кушает, но пытается это как-то теоретически обосновать.

 

-          Да я вообще бы сегодня там просто повесилась, рядом с Вами, - и Вы бы не удержали. Ближе к богу хотя бы. - Все ж далее от России. От Родины, как учили писать с большой буквы. И вообще от обеих. Я опять повторю: Острова были моей родиной, я боролась за равноправие, справедливость (громкие такие слова); сейчас вот – Голландия, и я не молчу трусливо, когда не согласна; но если меня вернут, водворят в Россию – я ответственна за происходящее в ней. Как Вы не понимаете?

 

-          Вот-вот, давайте мы это обсудим. Давно уж хочу. Но с небоскреба бы лучше, чтоб хоть последнее впечатление от жизни было  высоким.

 

-          Вдоль сияющих итальянских пляжей гоняют катера с парашютами, человечка поднимут, и в воду - плюх! Носом его туда, и сразу опять вытягивают за веревочку. Там позволяет хотя бы адриатическая температура...

А как Вы думаете, почему мы приедем в Париж – и все о нем знаем? Ориентируемся наощупь, можно глаза закрыть – а все как бы помнится, вроде бы жили когда-то.

 

-          У меня была эта мысль, когда рассматривал карту. Я в детстве любил всякие планы городов, полагая, что там побываю. А один мой знакомый, старый писатель, совсем крезанулся: вызубрил карту Парижа, чтобы эдак сойти с поезда, и к нему сразу подскочит французский провинциал, и писатель покажет ему дорогу... Вместо Парижа он попал в Австралию. Может быть, теперь его нет и на свете.

 

-          Я всегда удивляюсь, что люди живут в е з д е. Например, тот же Израиль вовсе не маленький, в складках гор тоже селятся люди, земля растягивается... А что это Вы там пьете, позвольте спросить?

 

-          Иногда пью пиво, питерскую Балтику. Сейчас вот кофе. Когда пьешь пиво и пишешь статью, то делаешь опечатки. Водку... Я из русских дворян, так же, как Вы. Русские постоянно ищут смысл жизни, ежеминутно, - моменто мори. Смысл жизни в том, чтобы его найти. Вот, язык заплетается, а не стыдно признаться.

Как ни странно, автостоп продолжается. Знакомый вернулся из Индии, загорелый, в рассказах, отправляется теперь в стоп-путешествие по Колымскому тракту, - вроде паломничества в память репрессированных. Готовится к следующему, вокруг Саудовской Аравии. А дальше мерещится ему кругосветка.

 

-          И Маяковский в 28-м году все уже понимал, говорил парижанам, – но ему предвидеть положено, он писатель, - и наши предки к тридцатым не заблуждались. Что заставило их остаться, никак не пойму?! Всю жизнь гадаю, перечитываю дневники их и письма. Почти все были расстреляны, знали об этом заранее. Ох, заговорились мы, уточки с цаплей спят. Особенно одна, черная с белой грудкой, самая слабая...

 В Иерусалим из Тбилиси пешочком пришел художник и режиссер, через четыре страны, враждебные. Хотел себе доказать, что он мужчина. Русского он не знает, то есть не пишет на нем, но стихи потрясающи. Из дома он вышел с мешком за спиной – сорок кг чеснока, мазь для ног, палка – бешеных псов отгонять да змеюг сбивать на деревьях - и краски. А вернулся на стертых подошвах с мешком церковных свечей (заходил в каждый собор по дороге) и удивительными картинами. Их даже взяли в музей и приобретали для частных коллекций. Я брала у него интервью.

 

-      А моему автостопщику 22 года, и спросил я его: - В чем смысл жизни? Он мне ответил: - Путешествовать по свету и об этом книги писать. Он издал уже шесть, и одну - "Технология Автостопа" – постоянно переиздает, окупает тираж. Его фамилия Кротов, один из самых известных стопперов на Руси. Пятидесятилетний полковник в отставке ехал с ними до Индии, имея в кармане пятьдесят же долларов на все про все. Отался где-то в Тибете.

У меня на даче огромный мольберт, сделал я его тому четверть века. Вот приеду, поставим мы с Ваней рядышком две картонки, изобразим гуашью. Она сходна с маслом во многом. Нарисую-ка я пейзаж гигантской планеты с тремя лунами, с огромными пирамидами и развалинами. Мертвая будет земля... Иван с ужасом вспоминает больницу, - прошел боевое крещение...

Интернет бы наш не закрыли. Он в Москве стоит 0,45/0,9 доллара в час (ночью/днем). В России сейчас, говорят знающие люди, он самый дорогой в мире, невзирая на то, что чуть ли не самые нищенские у нас зарплаты. Для сравнения, в газете платят порядка 0,9 доллара за страницу текста, то есть где-то шесть буханок хлеба (как если бы раньше платили в хорошей центральной газете рубль с полтинной за страницу). Прежде даже в областной давали порядка червонца.

Телефон у нас дешевый, 1,6 доллара в месяц. Но мэр Москвы, Лужков планировал в прошлом году такую реформу, чтобы телефон, во-первых, стал бы почасовым, а во-вторых - лимител, то есть не более 20 минут в день для частных лиц. Реформа сорвалась, но я думаю, это только начало. Самый верный способ вырубить рунет. Вероятно, они это сделают. Вряд ли они успокоятся, пока не отберут квартиры у  последнего пенсионера, втихомолку его убив, и пока не превратят в наркомана последнего ребенка.

А еще мы с Ванюшкой на даче отправимся рыбу ловить, карасей там, разных пескариков... Спокойной ночи!

 

Глава 3                                   

Б е с с м е р т н и к. 

 


 

Умирают всего лишь однажды, и вы могли бы еще успеть попрощаться. Боже, кому это я опять?.. Воздух пропах докторской колбасой, – ну, значит, родина в прошлом. И приснится такое! Первое апреля – и впрямь день, подходящий для смерти. А поскольку умираешь наедине  с собой любимым, то - самое время растить достойного собеседника. Мне слово Иерусалим не обещает переправы... Совсем никогда, а если честно? После-послезавтра. Значит, и на новый срок я останусь самой собой. Как это - устроить свой творческий вечер в Малом зале ЦДЛ, где хоронят? Так вот берут, и застекляют глаз солнцем, к примеру. И по зевающим слушателям скачет солнечный зайчик. Там поэты берут взятки пирожными и живут за высоким военным забором, с овчарками у дверей. По Солженицыну... Вся ответственность, как обычно, ложится на стертые собачьи плечи. В жизни жизни нет, не ищи, не трать времени, - поберегись, как бы мягче сказать. Продажность – не самое ли верное лекарство от навязчивого бессмертья? Полцарства за коварство, определенная мужская потребность в любви. Тогда лучше остановите землю! Я, пожалуй, сойду, мне некогда ждать, не хочу я медленной смерти, - я жажду пернатой. А если дьявол умер – да здравствует дьявол (в себе)! Вот мы, кажется, в себя невзначай углубились. И там оказалось - тесно. Что, Чацкий?.. Никому не готова помочь, я наконец уезжаю. Прощайте, ласточки, мыши, соседи мои по чужим углам, оставайтесь с вашей сермягой. Я все-таки редко опускаюсь сама до земли, - чаще вижу ее над собою, опять же любимой... Один горемыка погибнет в огне, другой – в искаженной воде, следующий... А я – промолчу. Помойка – наша кормушка. Все ли это расскажем мы под наркозом? Да не утешайте меня. От равновесия дальше нету дороги. ...Огромное небо истории... (К.Померанцев). Ты подумай, не затягивай зря очевидца, моего постояльца, подельника в этот открытый космос, - тут рай земной. Нет, то были восьмидесятые, судорожные годы, и я опять промахнулась. Рвалась туда, где нет ни зимы, ни дров наломанных при стуже и колуне (кайло и зубило, молочные звуки!), а вот проснулась – и колумбарий вокруг, хищная наша Земля, да еще и стреноженная. Я тогда тебя еще не встречала, да и ты любую девчонку менял на бутылку, поигрывая эдак ножичком. Бежать мне оттуда – открыто, или ползком? Вот босиком пропрыгать по сосновым иголкам в снегу – как-то несимпатично. Камера – клац, блиц! И друзья поменяли имена-фамилии, не говоря уж о странах и, тем более, возрасте. Все в масках и париках, не обознаешься? Я родилась под совсем некошерным созвездием, что ж притворяться. - Божья коровка, лети на небушко, дай нам хлебушка (страшно кусает, зараза), - в рыжей крови коровка, вся спинка в пятнышках, взлети на небо, принеси хлеба, - да откуда ж тебе возьму? На Пасху еще сожгли весь на люках. Ты хватилась – царя обвинять! Вот те и русская широта, российская недальнозоркость, - мало убивал, безответственный, не потешные масоны расстрелялись, как спички, - солдатики... Ну и что? И опять разминешься со смертью, ты как-то все невпопад, все невовремя. Оставался бы в ноябре. Не листал бы книгу с конца. Вот и было бы вечное – мама мыла... Мало мыла, видать. Секретарь Куйбышевского райкома вот мыла лицо молоком рядышком с нами в блокаду? Пока не умели увидеть через слепую желтуху, потому что кошка до того еще померла, как мы ее сварили. Отчего это у младенца полубезумный взгляд, ты не задумывался?.. Льготы блокадникам! Да им опять сократили. Не отстаивай старые права, лучше оставь, займись-ка ты делом. Глаза от радости растут не просто, а если пустот не ведают, это ты знаешь? А что Пэри твоя в другой паре – так это печальная песня... Ты ее обойди. Как медленный телефон в коммуналке. Мурманск на связи! А что я такого сказала?! По весне вот вернется белая ворона и, говорят, все поймет. А иначе не стоило жить. Умирать – и подавно не стоит, мы не заслуживаем. Метро мертво, мрамор какой-то застойный, и тебя там больше нет и не будет, прислоняться к тени – запрещено, и я раскачиваю каблук, как зуб, возле стенки – каждый раз все тебя дожидаюсь, пока меня не закроют... Выбралась, кажется, на поверхность. Полынь жгут от комаров... Видимо, это родина чавкает, необъятная. Слышно, что трактор буксует и матерится в грязи, - это рассвет в одноименном совхозе. Инвалид переваливается в лабаз – успеть до открытия, останавливает случайных прохожих, желает поговорить, а они - не от него, – от себя, конечно, – шарахаются. Человек все кричит: ура! Рот открывает, как безупречная рыба. Нечем ему дышать, все у него отобрали еще до рождения.

 А еще вот тебе приключенье – поехать в трамвае по памяти, чтобы пьяный к тебе приставал, а весь трамвай – защищал!.. И когда ж это было-то?! Народное увеселение. Сказка для маленьких. Куриная слепота. Скудоумие каторжника, картежника – любит, не любит... В деревнях не спрашивают, сколько вам лет. А – слышь, с какого года ты будешь, девка? Иммигрантка из Казахстана на радость немцам  через всю улицу кричит мне в Берлине: - Эй, ты откудова?

Я – с погоста, а Вы? Где-то мы с Вами встречались... Куда же, куда же Вы?! Кошелек обронили!

Смерть моя написана под обручальным кольцом, коротенькое такое словечко, как раз над незагорелой ранкой. Масоны, кстати, в этом веке евреями не были, все претензии – к русским. Черствым снегом, чистым хлебом, частым словом, и – только через мой труп. На зло чтобы – злом. Против шерсти нет исцеленья. Лучше перемените тему – окна в войну были заклеены, и с каким чувством мы отрывали бумажные полоски крест-накрест! Молитва наоборот. Правда, я тогда еще не рождалась, но зато уже умирала. Ворота кладбищ все скрипят себе, сколько ни мажь их, а по земле земляника на могиле все стелется. Да все слаще, крупней! Правильно, что боишься дареных цветов, которым в зубы не смотрят, - где ж это их подсобрали, лютиков?.. Сердце-то не занози. Да, не вешаться, понимаешь, из страха не суметь грамотно выполнить – это причина серьезная... Чисто по-русски, опять же: то птиц маслом кормишь, то побираешься. Сала подвесишь им в тряпочке, а чье это сало? Не спрашивал никого? Ау! Невозможно, но все вы, как на подбор, – мирные домашние животные военного времени. Просто вас приручить. Шаблоннейшая получается пьеска: вермут, верю-не верю, вернут ли тебя, вертухай, и что с тобой тогда мне придется еще поделывать, хи-хи-хи... Буквально всю жизнь, раз-два-три. А вот для того и метро, зал ожидания. Позерство – а внутри-то как все разрывается! Да не все ли равно ли, - а так далеко зашло. Никогда и не встретились. И почему я всегда оказываюсь между Тамарой и Демоном?! Немножко опаздываю, но они этого не замечают, как перстами им ни маши перед персями. Нам пригодятся не очевидцы, а чиновные поэты, запомните, граждане. - Эти больше расскажут и с радостью боевой, не нужно жилы тянуть, еще и ложе сломается, ну, то, прохрустово. Не слава, а слабость... Маленькая публичная прихоть. Да, так вот свет пробивался сквозь шторы в окошко, еще не велели расклеивать окна, а мы, а мы! Теперь там одно запустение, не память, а решето или ретушь. В такие дни приятно жениться, и замуж сходить, да поживиться-то нечем... А полюбила смертного – что же ты плачешь, что умер? Пастернака вон растопило белое солнце... После лета в ручьи превратились тропинки, дорогу никак не найти, ну да что мы о бренном. Патриот – прилежный палач! Как, насвистывая, закидывает он гордую голову! И в Таврическом соловьи раскричались от счастья или же так, по привычке... Да никто и не умирал. Просто печи топили черновиками – горят же здорово, можно сказать, построчно! Заточили, зачинили голос. Нет, заточили, заначили... И не прокашляться.

-         Валя, налей мне вина!

...............................................................   

-          Извините, у нас как обычно, отвлекает гроза. Ах, какие удивительные ночи... Вот Вы такой популярный, обожают Вас трудящия массы, и я все хотела спросить: как обожженные кирпичи Ваших, ненавистных мне, что уж скрывать, детективов, любовных романов связаны с темпом и ритмом жизни?

 

-       Скорость сегодня и правда жутко высокая, в столице особенно, но и у нас – о-ёй. Я не беру в руки книг, напечатанных крупным шрифтом: мельче - на дольше хватит. Темп чтения у меня очень приличный, 2-4.000 знаков в минуту. Да и в Ваше время многие увлекались уже скорочтением, были  учебники. При такой стрельбе существенное ускользает, и поэтому я сознательно ввожу повторы, рассматриваю ситуацию с разных точек зрения, ее обсуждают различные мои персонажи.

Нескончаемый текст дольше читать, все это и создает привычку. Не так, как прежде, -  сегодня читаю одну книженцию, завтра -

следующую... А вот ездим неделю в метро и держим убийственно толстый кирпич, как Вы только что выразились. Если присесть удается, чтобы читать. Или в автобусе. Потому у нас популярны книжные сериалы: привычка к герою, автору, стилю...

 

-          Ну совсем это страшное дело, не обессудьте. А Вы, несомненно, талант! Мыльные оперы успокаивают, я занималась с депрессивными элементами литературотерапией, дай бог и выговорить, - а действенно необычайно. Ощущение некой стабильности, эффект дневника. Вы в четырнадцать лет не вели при луне, под подушкой от мамы не прятали? Про вселенскую несправедливость... Всю правду – бумаге, она-то стерпит, горючая... Но то, что Вы мне показали из будущего, неопубликованного, вообще невозможно читать. Я же очень хотела, заинтересованное лицо, так сказать.

 

-          Естественно: черновик же. Поэтому я и не ругаю редакторов, они  вычищают все ляпы, им и платят за то.

 

-          Вот так открытие! А я никогда не доверяю редакторам, не даю и букву менять. Сами еще напридумают отсебятины! Что ж, или я не бывала редактором? А потом – помните, как в Чуме у Камю, один несчастный никак рассказ не мог написать, потому что все время пытался улучшить первую фразу?.. Что есть не черновик?!

 

-          А на что тогда авторский, мой контроль? Мои редакторы не переписывают, - правят на уровне фраз. В идеологию и

фактологию не полезут, за что им спасибо. А вот некоммерческое я никому не покажу, пока сам не вылижу... И когда я читаю для удовольствия - это скорость одна, если же анализирую стиль, въезжаю в принципы построения текста и фразы - это

процесс другой и неспешный.

 

-          Перебью Вас, сейчас передали, что Москву затопило. Радуются...

 

-          Это было позавчера, дождик такой проливной, и забита канализация. Чистить никто не хочет, так вода в низинах  скапливается... Москву не затопишь, это не Амстердам. Но от нас и она далеко.

 

-          Ну хорошо, так читать же - еще и мыслить, чувствовать! Что ж успеется при таких скоростях?! Неверный посыл. Это же не учебник и не газета. И стихи Вы читаете медленней, чем рассказ.

 

-     Отнюдь! Я иду от действия к эмоции. Вот герой увидел что-то

страшенное. Я описываю, не применяя данного слова. Читатель,

отождествляясь с героем, может прочувствовать то, что ощущает мой персонаж.

 

-          Меня тоже учили не упоминать любовь, о ней, лукавой, рассказывая. Я определение – подразумеваю всегда.

 

-      Верно, эмоция прямо не называется. Саспенс. Так, кстати, делает Кинг, это дает возможность каждому понять по-своему, полнее

принять героя в себя.

 

-          И не стыдно равняться на массы? А как же возвысить читателя до своего запредельного уровня, классик?..

 

-     Я коммерческое чтиво строгаю. Отличный проект: одна книга в двух ипостасях. Страница авторской редакции, страничка переписанного маньяком-редактором... У меня комплекс, что меня не знает никто. Ну, показался в ящике пару-тройку раз, ну, тираж совокупный под миллион, это же мелочи. Я обязан светиться в телевизоре, минимум, час в день! Романист купил себе хлеба,

выпил пива, обос... стену за углом. Об этом все должны

знать!!!

 

-          Не другой ли у Вас комплекс: жизнь достала, нужно себя продавать самым святым местом, талантом? Мелкий такой хулиган?

 

-          Нет, хулиган я крупный. Какой смысл торговать тем, что и так у всех есть? Товар должен быть уникален.

 

-          Да, с деньгами там лихо. Тут под машину попала – сто тясяч долларов, дом иди покупай. Все застрахованы. А на Островах есть такая специальность – дразнильщик собак... И прохожие часто запрыгивают на машины, поджидая у светофора.

 

-     Меня сбили на скорости 100 километров в час. 39 переломов,  травма, несовместимая с жизнью... Какова компенсация?

Точно... У меня доход 350 долларов в месяц, по нынешним меркам почти гигантские деньги. 200 баксов - съемная квартира. Остальное - только еда. У меня три рубашки и двое джинсов. Прохудившиеся

кроссовки и летние ботинки... Четверо малышей. Продолжить?.. Я пишу так: сначала раскадровка, потом ловлю ритм, настроение. Особенное состояние, - словно веревка в узлы вяжется, или как горох на ускоренной пленке растет. А по специальности я и вообще химик, не иронизируйте.

Спиногрызы требуют молока. А я н и ч е г о н е у м е ю! Кроме как сочинять. Нас так учили. И профессия моя – химия и технология

биологически-активных соединений - забыта давно и прочно, диплом только где-то валяется. Недавно искал - не нашел. Я - токарь третьего разряда, врач-биоэнерготерапевт с дипломом ЮНЕСКО,

киномеханик, строитель, медбрат, слегка разбираюсь в компьютерах, могу винды поставить, могу снести. Все!

 

-          Мне тоже теперь любопытно, как так сумели – пять лет ежедневно мучили в университете, мы зубрили по двести слов в день на пяти языках, и я на всех читаю, но ни на одном ничего высказать не умею! Молчу, как собака, и с выражением, – скошу хитрый глаз. Система столь потрясающа, я все хочу докопаться. Как обучали наших учителей? Готовый патент! Так же нигде не умеют!

О-кей, эмигрировать Вам вроде бы не с чем, так не пойти ли в направлении Тибета пешком? К Шамбале не поспеете, но хоть приблизитесь?

 

-          Тибет у меня внутри. Я всегда в нем.

 

-          Правда, с этим мы опоздали, там нужно родиться или знать языки. Вскоре Вам не потребуется никакой, но на подступах как бы желателен...

 

-           Стресс – это лучший учитель. Надо будет – все сделаю.

 

-          Вы же не на суде, так расслабьтесь. Вы из+дали почти тридцать книг, их расхватывают по всей России, а не только в Перми, и мусолят до дыр. Можно бы перевести...

 

-     Я открыл бы школу по обучению тантрической биоэнергетике.

В  астрологии я не силен, в хиромантии тоже, но пургу гнать доверчивым иммигрантам на тему биополей могу сколько угодно! Я так руками машу - ветер поднимается, право же! Это про рэйки. Вы рассмеетесь, но  диплом  программиста  на  Алголе, Фортране,

Бейсике  и  Ассемблере  у  меня есть. Другое дело, что выдан он в 82-м, а за двадцать лет я все успешно забыл...

 

-          Я допытываюсь не потому, что Ваша судьба уникальна и тем интересна. Я хотела бы Вам помочь, тем более, что Вы во многом -правило, не исключение. И Вы очень одарены, талант зарываете. Миллионы Ваших читателей ищут пути. Ну а что там тогда через родственников? Брат Ваш сидел? Потенциальный беженец неоприходован, Вы не задумывались?

 

-          Тоже готовился в химики... Универ. Ревизия.  Ректорат носится по химфаку, кастелян  открывает перед ними все двери. Проверяют чистоту, принимают заявки и жалобы.  Обнаружена  уйма пропаж. Десятки ценных  приборов  как провалились.  Тысячи наименований реактивов испарились в мечтах. Ключник пытается открыть неприметную дверь, ведущую в подчердачное помещение папы Карло... Ключ не годится, дверь взламывают. Все заставлено банками с химикатами. В углу громоздятся пропавшие приборы, а  в  центре сворованого богатства стоит раскладушка. Матрац,  одеяло с подухой. Ну а под ней – прямо как в детской страшилке наоборот. Вы помните? Это черная-черная комната. В ней черная-пречерная кровать. И на черном-пречерном покрывале сидит... белый-белый котенок! Не плачь, девочка. Так вот под подушкой - студенческий билет на имя любимого брата... Всех до кучи таскали в гэбэ,  - и, конечно,  за то, что брат хотел взорвать метромост в тот священный момент,  когда  по  нему  в 1982-м году должен был проехать катафалк с телом Брежнева. Все подельники (более десяти человек) торчали крепко, а братан - потихоньку.  Всех признали психами, не отвечающими за  поступки.  А  его, несчастного, из-за того, что крыша не успела вовремя съехать - посадили на пятилетку. Статьи?  1.  Незаконные  операции  с  валютными ценностями, 2. Хищения государственного  имущества  в  особо  крупных  размерах. 3.  Хищения личного имущества. 4. Изготовление, хранение наркотических веществ. 5. Хищение,  хранение,  изготовление  общеядовитых  веществ. 6. Содержание притона  для  потребления  наркотиков.  7. Хранение оружия. 8. Хищение оружия. И еще что-то, сейчас уже не упомню. Вы не устали?..

 

-          Что же это бродит твой сыночек...

 

-          Из  всего  этого  комплекта усилиями адвокатов осталось лишь хранение оружия и государственная, понятное дело, кража. Через  два  года,  как  итог  дальнейших  усилий, сняли и это, но полностью  реабилитировать  Советский, самый гуманный в мире, суд не  имел права,  потому ограничились отсиженным и без никакой компенсации выгнали на волю.

 

-          Это звучит! Но статья-то, естественно, уголовная, ничего нельзя доказать? Всем десяти подельникам?..

 

-          Он  протокол  подписал,  что  нет, не хотел, даже в мыслях не было,  и его обратно в Бутырку... Листа этого в деле нет. А само дело сгорело,  когда  в суде, где оно хранилось, пожар был. Этот суд - соседнее здание с тем, где Витя Ерофеев живет...

 

-          Витю прочла я разок, жаль, с опозданием. - Сама бы о дамах писала смелей. Ну а Эмнисти интэрнейшнл? Цветы и грезы.

 

-          Да мы даже не слышали о подобной конторе. И что им нужно в качестве доказательств невинно-потерпелости?

 

-          Тут самое время объявить минуту молчания, потому что, как подсказывает мой личный опыт, недавно все изменилось... До ближайшего, потенциального путча. По крайней мере в нашей стране, открытой для наркотиков и разврата, - вот это пожалуйста.

 

-          Есть  у  меня знакомые гомики, и педерасты, и геи, и хабалки... Это все  разные классы мужеских гомосексуалистов. Самые приличные из них – это активные. Пассивы просто несколько противны, жеманны...

 

-          А вот нас они умиляют, в чулочках и макияже, и в паричках. Вообще иногда кажется, что лесбиянок тут еще больше, а гомики –  все население. Вирт говорит, неверная ориентация с раннего детства. Мальчик не знает, что норма, а что – не вполне.

 

-          Здесь, на моих глазах, во всяком случае, - сплошное гетеро...

 

-          У проституток, известно, на морде штамп, ну как у алкоголиков, наркоманов. И вот по штампам читаешь такие судьбы...

 

-          Да, на торчках  тоже  штамп.  Кто  занимался – тот видит. Еще различают менты, но не все... И за это спасибо.

 

-          Я хотела бы Вас расспросить поподробней, как же так получается, что всем  за политику всучивают совсем другие статьи?

 

-          Брат сидел  с  тремя политическими, у них всех были статьи уголовные: один - хулиган, другого за патрон  (единственный!) взяли, третьего  за  мошенничество  (он свою биоэнергетическую

школу тогда основал.)  Что  они  за  политику,  знали, естественно,  все.  Но - умозрительно, документов подтверждающих не было!

Понимаете,  я  терпеть  не могу любую политику. Для меня хорош только тот режим, который меня не трогает. А политика - это способ зарабатывать за чужой счет. Больше в ней ничего нет! А мне это противно. Ну, я стану изгоем путинской клики... Мне сейчас почти нечего есть, а будет и того меньше...

 

-          Промолчи... Мысленно цитирую Галича. Это позиция. Как любое ее отсутствие, - не обольщайтесь. Или Вас брат напугал?

 

-      Ну да, тюрьма у каждого своя. Как эмиграция. И выйти можно лишь ногами вперед. Мой приятель в Бундесе на еврейском пособии. Он сюда возвращался права покупать, мне  показывал книжку, какие  - другие - права имеют те, кто приехал  по  программе  замаливания  грехов  немцев  перед  евреями. Я почитал  -  охренел. Вся меблировка, питание, школа – и та на халяву, за хату  -  не платишь. Одно лишь условие – Вы его знаете, работать нельзя. Будешь работать - стукнут  -  всего лишишься.

 

-          Интересное дело, если пройденные лагеря – это халява, как Вы  выражаетесь... Заграницей я обнаружила первым делом, как невыгодно лгать и выкручиваться. Понимаете, если Вы не директор крупного банка и не президент страны, то легче быть честным... Поверьте мне на слово. И еще есть опасность начать себя презирать, но это личное дело. Грустная перспектива возможна, однако. - Есть же за что. Впрочем, с нас столько требуют, что я не осудила бы сегодня ни тех, кто купил национальность для эмиграции, ни тех, пожалуй, кто заплатил за диплом. Такая вот половинчатая кристальность, что меня очень тревожит. Но я же вижу, как бьются мои иммигранты... Те же врачи, пересдающие американский экзамен. Старшеклассники с чужим языком, да еще если справа налево. Нечеловеческая нагрузка!

А все остальные – кто их утешит? Вот показали в Волгограде плавучую церковь. Этот опиум – спасение для глухих деревень прибережных. Потому что там до выбора не дорасти. А так - хоть раз в году о тебе кто-то подумает.

 

-          Мой товарищ тоже писатель. Там романы строчит, а здесь продает.  Зубы  новые вставил. Родной гастрит вылечил. На помойке нашел компьютеры. Там по четвергам весь мусор выкидывают. Вот с водой и телефоном плохо... Только мобильный. Зовет к себе - страшным образом. Хочет вытащить туда всех друзей. И я слышал, будто там заставляют сдавать на водительские права, хочешь – не хочешь.

 

-          Да уж, смешно. Уговаривают! Вы хоть знаете, во сколько там это обходится?.. Я Германию до сих пор объезжаю, генетически не могу принять и простить. А что чувствуют при этом евреи -... Та еще проституция, - мазохизм, азохен вей, - хотя Вы не поймете меня, вероятно. Правда, и сын мой – елизаветинский немец. Семейка... Но и в Голландии учат в школе стучать. И в Америке. Ученик в Европе д о л ж е н заложить класс, -  чем в отсутствие училки занимались приятели. Если вышла до переменки, к примеру. Это тут поощряется еще как. И в упомянутой Вами Германии, насколько я знаю.

 

-          Суки какие!.. Питербуржцы – знаете, о чем мечтают? Жить и отдыхать в Питере, а работать в Москве. У меня желание такое же. Жить - там, а работать вот здесь бы, в Перми. Среди самоцветов...

 

-          Почему Вас так страшат писательские концерты, скажем, в Европе? Переводчик не требуется, это же для своих, и заработок приличный. Тема – произвольна, на выбор. Писатель-наркоман-маргинал? Публика приходят не на прозаика, а на человека – оттуда (п о к а что придет). Это примерно как выступать в тюрьме, постоять на сцене в красивом наряде, и можно топать обратно. Нечто похожее... Интересная прослеживается связь. А насчет одиночества – если есть Сеть, то уже и не глушь. Но одиночество в толпе остается, это отношения с самим собой, не будем вдаваться, растравлять несвежие раны...

 

-          Да, эмигранту моему жутко там одиноко. Он даже пить, похоже, бросает, потому как и не с кем. Зато из Москвы его - чуть ли не на носилках...

 

-          Извините, проснулась Вил. Загудела баржа на Рейне, это тут редкость – шуметь. Но если ночью туман, то и кораблям опасно...

 

 

-     Глава четвертая
Участник событий

 

 

 

-          Валя, ну что ты узнал? Что там случилось?

Валька стаскивал мокрый плащ, заслоняясь рукой от колющего света люстры.

-          Не представляешь! В береговые сваи врезалась баржа, и еще бы немножко – полиция говорит, затопило бы весь район! А может быть, и Амстердам, не поверите! Вирт, захвати с собой камеру, и прямо чтоб на компьютер, с дискетой!.. Вот это да! Вода может подняться как раз на три метра, выше балкона!

-          Боже мой, наши утки...

-          Мама, о чем ты, проснись! Шла бы ты к Виртовым сыновьям, отсиделись бы с Вил на втором этаже, лучше на  третьем. Честное слово! Виллы повыше стоят. И выключите вы эту свадьбу гомиков, ничего же не слышно, дурдом!

 

Валька, к тебе я, конечно же, несправедлива. У меня переходный возраст – и у тебя. Да еще выселение... Выдворение из страны и из жизни, потому что все рушится. Погорела твоя академия, садик для Вил, привычки нашего Вирта, моя работа... Как же тебе объяснить? Да и нужно ли? Не торопись ты взрослеть. То ли еще, любимые...

Овальная спина стареющего мужчины. Как мне его защитить?! Грибки пойду ему собирать в парке Победы на завтрак...  Шампиньоны вдоль трамвайных путей, среди дохлых питерских кошек и крыс. Вилке – червивый отвар, как целебный. Философия российского гриба не случайна, отнюдь. Свой гриб народ уважает, завышает цены, нахваливает: внутри хоть червяк наливной, зато как запотела шляпка, гляди-ка, и ножка крепенька! Гори оно все огнем, а форси, работай локтями на публику! И не докажешь никак, что заставило тебя восставать, вырываться из этого омута. Чечня? Так народ же согласен, одна ты дура такая, - защищаешь права – для чего? В каких таких целях? Ну-ка, сюда прожектор! Чтобы сынок не служил? Чтоб не работал в концлагере? Так пусть он там посидит. С умом выбираешь, мамаша. Его-то спросила?

............................................................

Братец мой помер в квартире один-одинешенек, матушка с дачи приехала продукты забрать, а он в ванне лежит, покачивается, вздулся - и с ней говорит, водичка плещет на кафель. Заголосила разодранным смехом звериным, диск накрутила сквозь слепоту – милицию-скорую вызвала; а как одумалась – жить продолжать, внуков тянуть из болот, - холодильник открыла – банки в сумку и побросала, аж треснули. – Пачку маслица заиндевевшего в капельках, не по карману рыночный творожок...

Тоже, Россия. Черна дотла и нелюбима, срывает ягоды рябина... И все чаще стоят на пути крематории. Даже не знаю, как сказать тебе, что тебя нет и не было, - а вот о н и все – были и есть, бессмертники! Вон, видишь, сетка с пожухлыми яблоками раскачивается за окном, вторым от угла? Оттуда друг мой и выбросился. Или выкинули его, теперь уж не спрашивай. Или вот, посмотри. Джинсы идут по камням, а человека в них нету. Встречал ты такое?.. И так вот всю ночь напролет, мыши уютно шуршат, а к заре – ласточки, вроде бы без зазора, чтобы не одиноко мне. Просыпается стайка – из гнезд. А сколько тайн погребено моих и во мне, сколько могил разорено – никогда нам не счесть. Только мы любим при жизни не тех, кого нужно бы, - а кого  можно. Маргарита Гете–Булгакова – вот уж предательница... Это что за любимый тут, – жиром дышит, луком, рокочет Ркацители? Это что же за простота, что воровства хуже?.. Знаменит писатель при галстуке, - он сам тоже так думает... Нам даже лучше теперь испугаться, чем страх исчерпать, а то уж такое  откроется! Недаром карельская рысь с вислыми кисточками во мне корчится жженой бумагой и, волоча раздробленные лапы, протяжно так умирает! - Уйди, любимый, и твоя навек я буду, бог, пока ты человек... Нет, пока я человек. Что-нибудь эдакое. Что прячет Сириус... Из дворянки очнувшись еврейкой, давай-ка английский зубри под столом, чтобы в третьей стране снова родиться русопятой-курносой-в веснушках? С кисточками ушей... Зачем мальчика обре+зали? А нет там национальности. Там называют это – расизм. Где? Вероятно, в аду. Ты забыла, как это выглядит? Нагнись, прислони к асфальту язык, лизни, - да не русский, а свой, парной, розовый – как в феврале к дымящемуся ледяному железу, - вот, ностальгия! *Кому не надоели л ю б о в ь и к р о в ь* - Пушкин, том 6, Москва, 36-й (о, в полном разгаре!) год, страница 219. - Для мертвоедов. Реминисценция – скажем, из Байрона в поэмах Лермонтова – отголосок, смутное воспоминание, бессознательный плагиат. А наши с вами беседы за круглым столом? А если я – это Маринина, как вы изволили?.. По китайской методе, комментарий к себе-дорогой. Витебск – город сплошных перестрелок, а Вы говорите, меняете национальность, - а наши святые дуэли? Блок – Андреев, Хлебников – Мандельштам? А сколько раз я мысленно убивала Вас у вокзала салатного цвета, в зале ожидания, под лающим На шестой путь прибывает скорый поезд... Поезд Ленинград – Мурманск опаздывает... И любимый цвет – ржавый, поскольку рябины во льду. И кровь голубеет от холода. Не предавай меня, а?

Пока шатается земля над головой, Я подержу тебя меж небом и землей, Когда состав разнимет на суставы, Я уведу тебя из-под заставы... Ну, это пожалуй, а то только тебя и видели. Не забывай родины!

Декабристки двадцатого века... Перемахнули уже.

Умер старик напротив – ах, как нам интересно, мы обвесили гроздьями подоконники. Через три дня там выстроились пустые бутылки. Еще через три – пришли маляры.

Вот и все. Здесь нет продолжения, не положено.

Я, например, родилась в год смерти Пастернака. Или не я. То есть даже не знаю, как это связано. Но я перед этим ответственна. И не было еще над Землей знака пристальней, как соловьем ни свищи. У каждого свой Пастернак, - кормовая подножная травка. Хроно+фаг. Человек, глотающий чужое время. Могилка-то – не долговая ли ямка?.. Ах да, политес:

-          Валечка, что?

............................................................

Временно воду остановили, но даже не знаем. Вертолеты летают, полицейские корабли следят, чтобы баржи не врезались. Привезли песок и железо. Говорят, что там было опасно стоять, могло же прорвать! Так моих не удержишь... Валя только пришел.

А ты предлагаешь опять возвращаться туда, откуда бежали – и так счастливы были все эти годы без вашей земли! Привет что ли крыскам-клопам-таракашечкам, пьяным в подъездах, матюгальникам в магазинах. Я – не желаю.

 

-          Наш Комбат их выводит запросто, ты устарела! И причем  он испробован  на  разных  квартирах, результат поразительный. Шестиногих ветром сдувает!

 

-          Странно, а я со Святой Земли привозила самые крепкие спреи, и ни в какую. Родители сделали – как у вас называется? – европейский ремонт (тут никто и не знает, что это такое), а мыши остались. Так ты вспоминал, как сладко мы целовались в девятом классе? Или ты просто врешь? Я вот все позабыла, мне даже стало тепло – прикоснулась к прошлому. Если это все правда. А когда ты вернулся? Там трагедия в ваших краях, вот я чуть-чуть волнуюсь. И что же?

 

-          В очередной раз прилетел уже, как ни странно. Если б не русские пограничники - талибы были бы уже на Урале, все российское подбрюшье давно бы горело, да что Россия - мир затрещал бы по швам. А вообще там бардак - вспомни Крым времен гражданской войны, в этой деревне красные, в той белые, в третьей еще какие-то...

 

-          Ну патриот ты, батько. Уж не смеши. И не стыдно тебе созерцать чужое горе и валять дурака? Ру+ки я б тебе не подала, как-то вы все измельчали, кто там остался, - приспособились в основном, продались. Поздравляю тебя, кстати, с победой путинской клики. Да и любой, там теперь все едино, народ или партия... Лишь бы вольготней других убивать, не сомневаюсь.

 

-          Уф! Я жутко устал от впечатлений.

 

-          И что же там делается? Или лучше не знать?

 

-          А как всегда, страдают самые слабые, но это мало кого волнует, когда большая драка идет. У меня только просьба – ты не свети все, что я говорю.

 

-          О-кей, будут купюры. Привет твоему городу Горькому, защитник отечества. Кстати, раньше там жили не только такие, как ты... Поговорим-ка о твоей замечательной сучке. А сколько собаки пустуют? Я как-то не сталкивалась. И как это часто в году?

 

-          А пустует моя лапушка как по часам - три недели, строго раз в полгода. Другие – по-своему, и раз в год, и в четыре месяца, это уже паталогия. Эх, я бы к ней за грибами свалил бы на дачу, а тут – сиди и жди, нас же не предупреждают о следующих командировках. Погода еще подвела – жарко, дождливо. Скоро старушки посыпятся продавать грибы на вокзалах, запахнет вовсю подосиновиками... Мне можно только их нюхать.

 

-          А тут нет комаров, и в Штатах, и нигде больше нет, меня поразило когда-то это же в Польше. Посыпают с самолета специальным порошком, чтоб не вылупилось из яиц следующее поколение. И грибы тут не собирают, а сколько их под ногами!

 

-          Фиг! В том же Таджикистане полно комарья, и в Китае - на рисовых полях. Я однажды попал там в такое облако, что случилась истерика, хотя я - не из нервных, бегом бежал до реки и прямо в одежде рухнул в воду, - как Винни-Пух. Вот тебе и нигде.

 

-          Посоветуй ты мне, по старой памяти, что сказать, чтобы Вирт не рвался так в ваши пенаты? Он вдруг теперь возжелал – не остановишь! Откуда здоровье взялось! Как все иностранцы, наивен и хочет в Иркутск. Ему нравится это словечко. Про лагеря он не слышал, я ему не рассказываю. Доволен, похоже, что нас выгоняют отсюда: для него – путешествие!

 

-          Предложи ему перспективу быть взятым в заложники или  пристреленным просто так, от нечего делать, от скуки, - он, наверное, притормозит. Это в горячих местах - как закурить. Пусть скатается ну хоть в Северную Ирландию - там тоже весело, но и ближе,  привычнее, - будет знать, откуда прилетит пуля, и то хорошо ведь.

 

-          Мне один замечательный человек, бескомпромиссный и умный, рассказал, как он завтракает грибами в своем Подмосковье...

 

-          Голодает он, что ли? А мне ничего вот нельзя, я б с удовольствием слопал сейчас же жареху! Если ты помнишь, меня с двадцати шагов перерезало очередью пополам, - долго уж всяко не жить. А так бы хотелось! Жизнь я все больше люблю. А насчет леса - на бандюков повсюду можно нарваться, и за грибами люди толпами ходят, потому что в деревнях живут голодно. Есть варианты другие - бандиты берут под контроль сбор грибов в тех местах, где селяне промышляют "на экспорт", для отправки, скажем, в Поляндию... А погода - бывает, действует удручающе, особенно, когда не дома, в отлучке. Между прочим, в плохую труднее  стать "грузом 200", чем в ясную. Так что во всем присутствуют свои плюсы.

Я на прошлой неделе болтался у Волги, смотрю - крутится мальчик-боксер, все ребра наружу. Будь какая другая порода, я бы не понял, а он глядит на меня, и я читаю: Возьми меня, а? Ну я сдуру ответил - пошли. И он радостно согласился. Тачки у меня нет - не люблю я технику, как и она меня, в транспорт с псиной не влезешь - ни ошейника, ни поводка. Живу на окраине. Вот и шли мы пешком до дома часа два с половиной, быстро же я не могу. Парень понимал все команды, я с ним говорил, как со своей, - в подъезд, квартиру - без всякой опаски, только дышал тяжело, - психовал. А у меня гороскоп тогда был – на очень удачный день. Ни хрена себе, думаю, привалило... Если у него какая-нибудь болячка - я же сучку свою подставляю! Ну, накормил, разумеется. Дел – просто тьма! Весь день по минутам расписан, я, ежели чего, и погулять его вывести не могу. Принялся обзванивать "потеряшки", спецслужбы собачьи, надавали миллион телефонов хозяев. Стали таскаться ко мне кто ни попадя - тоже вариант не из приятных, бывает же всякое. Есть и такое понятие - "объявление-убийца", когда по рекламке малосимпатичные дяди приходят. Напялил я грозный костюмчик, спрашиваю по телефону приметы, как зовут потерянного, - затем встречаю "гостей". Нет хозяина среди них, хоть ты тресни. Я уже близок был к истерическому состоянию: оставлять - нельзя, моя-то ведь не поймет! И семейство на даче. Уже уломал одного мужика из Москвы, он согласился - сегодня туда шла машина - и вдруг по телефону какой-то голос с акцентом называет приметы пса, его имя - Жэка (тоже мне, имечко для боксера!) Парень подпрыгнул, как услышал его, - я даже слезу пустил, признаюсь (старый, сентиментальный...) Сел ожидать. Через сорок минут приезжает... цыганский табор!!! Блин! Бабы в юбках, голые грязные дети, мужики - человек десять, если не больше! Мама родная. "Брат, - орут, - давай пить шампанское!" "Не, - отвечаю, - не пью я..." Сказать по правде, пожалел, что машина в Москву лишь сегодня - там бы псу было куда как лучше... Но он обрадовался, хозяева, чай. Цыгане его на руки схватили, тискают, он их облизывает. Две недели искали, в другой район учесал. Говорят: "Дети болеть стали - так расстроились..." Вот на том и расстались.

 

-      Да, это вроде как родина... Удивительно, правда? А я помню, как ввели в Питере карточки, официально - талоны, очереди за хлебом выстроились в воскресенье с шести утра у каждой булочной, вот иду я по улице, и нищая такая старушка крошит булочку голубям. Навсегда я запомнила, - люди всегда остаются, во все времена. От человека зависит!

...Мне знакомая на днях рассказала, что они своей кошке три года искали некастрированного мужа, и не нашли, пришлось везти из России... А с собаками плохо, шныряют ротвейлеры и буль-терьеры без поводков и намордников, а в карман положить ни ножик, ни камень нельзя, проверят и арестуют. Пользуемся баллончиком лака для волос, а он на собак не действует. Незащищенность тут полная,  - одни адвокаты постфактум.

 

-          А почему? У нас при желании можно прилично вооружиться на вполне законных основаниях - и пушку солидную приобрести, и газовую, и различные приспособления.

 

-          Ну вы с табором спели хоть, честно скажи?

 

-          Так ведь не в "Яре" дело происходило, моя дорогая... А вообще-то - для меня история не смешная, как ты подумала. Цыгане, евреи - мне это по барабану, а вот из-за собаки я перенервничал здорово.

 

-          Вижу, и ты - расист.

 

-          Да, я расист, чем откровенно горжусь.

 

-          Мне вот кажется, что все поколения - это один такой человек, подпирающий небо башкой, а в нем поуровнево распределены наши предки-потомки: один род - один человек. Интересный вид открывается. Да не бойся ты,  красный боец, это не глюки.

 

-          Реальность не переглючить. У нас живут в таких местах, что даже тошно. Я видел хибары посреди непролазных болот - люди явно прятались от других человеков. А те, кто живут в "тридцатке" чернобыльской?

 

-          Да, всегда меня поражало, что двуногие обитают везде, со всем согласны. Им голову не задрать, смотрятся в землю. Я восстанавливаю португальский язык – вдруг нас отсюда выгонят, тогда хоть туда отправимся собирать красные гвоздички, самый сезон... Эу гошту тэ муйту, - примерно так объясняются там в любви. А кусок осла – смертельное оскорбление, по-нашему – на чем изволите, гусар? Я пришлю своих секундантов! - можно сказать. Педасу дэ олью...


-      Я жил там в грязнущем рыбацком поселке, хотя считалось, что это туристская зона, наколол ногу какой-то мерзкой экзотической колючкой и потом месяца два маялся так, что лучше не вспоминать.

 

-          И я всегда была принцессой не горошине, никогда не могла на жестком заснуть...

 

-          Обычно такое случается от худобы. Когда пришлось похудеть, я был поражен, насколько тяжело жить тощим, и холодно вдруг внезапно, и сидеть на костях неуклюже. Вот я с тобой говорю по ночам, а под брюхом вертолета тянутся красивые такие красные нити – от трассирующих пуль. Жаль – и хорошо, что ты не видишь.

 

-          Только мне не хватало такой продажной экзотики. Мы с тобой, понимаешь ли, идейные враги. Это у вас там враг – значит, бей его в спину, пока он тебя сам не пришил. Одни бандюганы. А здесь это тоньше, возможно интеллигентней – в нашем-то случае. Я стараюсь тебя понять, мне интересно. Для меня вот такой ты реликт, вроде реликвии... Лучше я тебя отвлеку, чтоб ты не расстраивался. Таким, как ты, нужно не думать, а верить, - так будет проще. Как приказал командир. Или священник. Пахан. Или главврач в родимом дурдоме. Представляешь, я совершенно не знаю, как зовут Путина. И каждый раз проверяю написание Ельцына-Горбачева. Так будет правильно?.. Ты, главное, не переживай, - тебе же недолго осталось. Считай, что идея реабилитирует тебя, ты ей честно служил. Не за копейку, за совесть... И ты за нее пострадал по-настоящему. По-вашему будет – герой... Забрались мы в немецкие Альпы, или в швейцарские, не суть, так как это в пяти километрах. Правда, с нашими паспортами опять неувязка: полиция прислала бумагу, чтоб мы ровно в семь дней исчезли из Амстердама до специального разрешения (еще есть надежда на нечто вроде Верховного суда, пересматривающего ошибки судов простых, а точней, это теле-дядечка, которого мы вряд ли заинтересуем, - все тривиально). Всех таких вот сейчас выгоняют, чтобы потом запустить обратно проверенно, через ситечко, пересчитав по головам и жухнув печать на плечо, как миледи... Ну как в концлагере. Как на ладони, послюнявив химический карандаш, в российских очередях. – Ты же все помнишь... Ну а в паспорте новенькая печатка – что нельзя покидать нам Голландию. Вот теперь и крутись. Так что на сей раз в Швейцарию с Австрией мы не поедем, могут арестовать на обратном пути на границе...

А как выехали из Нидерландов, догадались по синему квадрату с кругом звездочек золотых на автостраде, что где-то тут вот граница. Подскочили к заправке, обрадовались машине таможенников, они подсказали нам, как отыскать пограничника. Показали ему паспорта – он даже не понял, забыл уже, как они выглядят; пожелал нам отличной дороги, забрал полицейские бумажки такие – картонки вроде тарелки для бутерброда. Убедил, что поставит там штампы, - мол, мы выехали из страны, и сам отошлет в Амстердам.

Вот мы прибыли, и такая уж тут пастораль, глухой колокольчик на каждой корове, молоком пахнет и свежим сеном недождевым, терпким навозом, тишина – и малина в лесах. Полевые цветы совсем русские, тот же клевер, что в детстве высасывали – колкий нектар, и ромашки, мы даже нашли подорожник - сердечные раны лечить... Вот надумали разгуливающих у озера лебедей покормить чем-то вкусненьким, так они, оказалось, такие же гуси в натуре – хватают за ноги, шипят, но ботинок немецкой выделки не прожевать им ни в жизнь. И лебедята крохотные, бежевые, ничуть не волнуются... А еще здесь Альпийское море, маленькое, как озерцо, но по-морскому переливается, светится изнутри, и все в разноцветных яхтах. В городе Кемпене встретили мы, естественно, русского музыканта, он бросал за борт очередную княжну вполне приемлемым баритоном. И аккордеон у него блестит кнопками, совсем как в войну. Говорит, что восемь миллионов русских перебрались в Германию, - еще б нас не ненавидеть! Полтора миллиона – в Берлин. В этот день взорвали шестерых эмигрантов в Дюсселе, был бы траур повсюду, а там – страна огромная, им это все равно. Ну как в России.

Перебиваемся мы в гостинице, правда, когда в номере обнаружилась пермская-тульская же блоха, нас не только через минуту перевели, но и, ха-ха, угощали весь день в ресторане. Обычный сервис.

После нашей крестьянской Голландии все тут такое добротное, машины-одежды роскошны, люди ухожены. Да я им в глаза не смотрю, не научилась.

Вот вернулись мои, и молока принесли. Одуванчикового...

 

 

Часть 2, Отступная 

 (Симфония)

 

 Тишина

 

      . . . . . . . . . . . . . . . .  

            . . . . . . . . . . . . . . . .

            . . . . . . . . . . . . . . . .

 

 

 

Часть 3, преступная 

 

Глава пятая 

 (Какофония)

 

 

От моего окаянства 

 

 

 

 

-          А в районе Франкфурта обрушилась невероятнейшая гроза. Но самолеты взлетают-садятся в полночь, минуя молнии, и машины рычат в три ряда, вздрагивая от грома, – правая полоса еще держится 180-ти, но уж левая мчит на двухстах, больно глазам. И что поразительно, ни одного фонаря на протяжении семисот километров вдоль автобана, а до рассвета - только лишь свет от фар!

Вил, представьте, спала, настоящая волевая голландка, бегуньей вырастет, - неужели ж всю жизнь ей скрываться от разных властей?!  Валя с Виртом попеременно вели Хаюнду, чтобы я отдохнула. И вот показалось мне, что среди поперечного ливня и шквального ветра, уносящего с хайвея нашу машину, мчится и мечется настоящий корабль, Летучий голландец!.. Дорогой мой, а что же у Вас?

 

-          Вы хорошо понимаете, как я счастлив за Ваше семейство. Главное – веровать. Я же пока остаюсь в трагическом российском треугольнике, вершина коего – творчество, основание – космическое одиночество и алкоголь. Иногда обретаешь иллюзию некой гармонии, часто – расшибаешь лоб в отчаянии психоделического бреда. Выпитое днесь тянет в поиски жанра... Нагреваю за длинно-серый день дыханием свою келию, выстуженную за ночь. Почитываю и с кем-то вижусь, – к чему? Удивляюсь способности выжить без денег и противоестественной возможности выживать без любви. Зачем?! Повышенный социальный активизм, данный мне свыше, - на него все и спишем. – Служение людям. Завидую Вашей недавней еще привилегии ежедневно бродить вдоль каналов ветхой Голландии Рембрандта и Ван Гога. Нидерландская деревушка всегда умиляла меня отсутствием окурка или смятой зло сигаретной пачки. Мы с приятелем однажды убили час в поисках бычка в окрестностях сонной Гааги, чтобы оправдать проснувшуюся вдруг нашу русскость... Это место, где мне хорошо. Значит, там было привольно и Вам, и Вашим молитвенникам.

Все, что ни происходило бы сегодня вокруг меня, от зачатия до  отходной, полно достоевщины, даже прямой карамазовщины. Ощущение коммунального кухонного скандала, грозящего поножовщиной. Возникает это чувство от беспередельного хамства и топором висящего в зараженном воздухе мата. Впрочем, обманчивая западная улыбчивость, столь нам обоим знакомая, виртуально-фальшива по сути, а лицемерная часто участливость – изнанка скрываемых эгоизма и равнодушия. Правда отверзает дверку в вечную жизнь. В этом смысле я – за развенчание всяких неправд о себе самом, в которых мы так искусны. А Вы?..

Только не отдавайте никакому капиталисту свои благие идеи и крепкие связи, коими Вы всегда столь богаты, - слопают и не поперхнутся, рвачи... Как я радуюсь за Вас – Вашему ощущению тихого домашнего счастья и устроенности в голландском контексте. Когда мы вместе молились в нашем московском приходе, и когда я венчал Вас уже в Европе, тайком, при свечах и при двух свидетелях, московских актерах, потому что Ваш брак не регистрировался нигде и признан бы был недействительным, - как я сочувствовал Вашей взаимной любви!

Я вернусь в недавнее прошлое, еще столь прозрачное, но и это ощущение уже обманчиво, я не поспеваю за ним. У нас к тому времени зима отошла, сменившись простуженной оттепелью. Я служил литургию в народной церкви одиннадцатого века, со смешными росписями, напоминающими русский лубок. Спасался от сезонной депрессии классической музыкой и молитвой, что, увы, не всегда удавалось под гнетуще-сумрачным небом, низко нависшим над этой страной. Выбрался я из Европ на пару недель в Россию, о чем могу только искренне сожалеть. Питер напомнил мне напомаженного, нарумяненного покойника, коих в избытке я наблюдал в морге Мечниковской больницы, где когда-то служил при Вашем сочувствии, - обнажились трупные пятна разрухи фашистствующего города тайн. Символика придворной мистики, пагуба взаимных предательств. В нашей столице удручающе подействовало на меня зрелище с виду приличных дам, копошащихся в отбросах, а за мною вышвырнутыми хребтом и хвостом селедки наперегонки бежали старик и собака, оскалившись одинаково и негромко рыча... Из приятного – относительная пока дешевизна жизни и отечественного алкоголя, правда, уже, по слухам, смертельно опасного. По музеям, увы, не ходил, но бывал на концертах... Всякий раз Вы находите для меня, грешного, теплые утешительные слова. Скоро начну я сослужить Владыке, и буду снабжен (надеюсь) необходимым для получения вида на жительство и разрешения на работу в Европе. Вероятно, на это уйдет больше месяца прозябания в злорадной России. Что касается моего безбрачия, то опасаюсь, что это надолго. Кому я нужен, стареющий, окаянный? Мне, голубушка, тридцать лет. Монашество диктует идеологию отрицания: не-жениться, не-желать собственности, не-иметь своей воли... Невыносимо другое: не-любить. Я не чувствую себя скопцом ни в эстетическом, ни в телесном смысле. Предыдущий романтический опыт лишь умножил страдания и усугубил печаль. И хотелось бы надеть шапку-невидимку от завистников и врагов. Тоска все чаще одолевает не по людям, но по осенней грибной сырости, свеже-напластованному деревенскому чернозему, рыбному запаху сетки, банному настою запаренного в кадке веника...

 

-          Милый батюшка, Вашими-то молитвами – да на раскаленном испанском пляже!.. Хорошо, что не видите Вы нас, обнаженных, да еще легче, коли не созерцаете обиженные наши души, обожженные неверием-недоверием, и мелкие помыслы. Разносчик кричит: - Ай коко, коконот! (подразумевается айс) – и заносит свой грязный тесак, раскалывая волосатый череп на две половинки, проливая в песок душистое молоко, остальное забулькивая в грачиные глотки распаренного буржуазного семейства, - вроде еще не нашего... Мы пока все же брезгливы, - тем же тесаком туземец откалывает кокосовый сахар, снежную зыбь. Посетили мы чинно и оба музея Дали, - там, где яйца слоновой кости на крыше и пупырышки куриного озноба на стенах, галлюцинация снисходительных наших широт, - из завинченного пространства нет выхода. Никогда. Оттуда не гонят. Клаустрофобия там столь велика, что задыхаешься, вцепившись в мокрое горло, как раз на могиле Дали, услужливо подстеленной под ноги скучающему туристу... А над равнодушным мушиным куполом – плюс сорок два. Это не Острова Вам и не пустыня! В башне соседней, точнее, в Галином замке, смерть еще осязаемей и тошнотворней – чучело любимой лошади, балдахин над живьем горящим Дали, - синяя комната пыток; новенький кадиллак, из которого любовалась пейзажем еще теплая, остывающая от счастья и старости Гала; склеп, не до конца заселенный стараниями вздорных властей... Золото разлучает, - не запамятовать, сцепить узелок...
Мы теперь совсем нелегалы, вечные странники, нам нельзя появляться в низинах, - разве что забежать в страну принять душ. Кружим  возле да около, как воронье. Нас потихоньку отстреливают... Особенно Вирта, - это он там родился, и паясничающая Вил.

В Барселоне общаемся с Гауди; ночью трезвеем.

По волнам шарахает глиссер, выталкивает парашютиста вверх на резинке, позволяя осознать себя птицей – и мордой на глубину, чтоб неповадно, - вот так и нас. Есть еще развлечение очень похожее – добровольно вываливаешься из строительной люльки и летишь на землю сто метров, книзу башкой, и потом подскакиваешь на этой веревке  туда-сюда, пока тебя не остановят... Это отвлекает сильней, чем сангрия в графине с дольками фруктов и льдом, или медовый испанский ром, обещающий ненадолго забыться...

 

-          Христос воскресе! Пасха началась для меня в аккурат богослужением Великой Субботы, перешедшим в светлую Пасхальную заутреню и разговление после изнурительной (прямо с борта самолета) ночной службы. А в Великую Пятницу мне довелось пережить сильнейший стресс, пока не понял, что рассчитывать на пиетет к священному сану, ускоренное прохождение визовых препятствий на Руси среди представителей доблестной европейской бюрократии мне не приходится. Разрешили вернуться сюда только на две недели для совершения Пасхальных богослужений, с непременным обязательством снова лететь в Москву для продолжения паспортной канители. Принеся обратный авиабилет для подтверждения в пятницу, я обнаружил, что консульство закрыто! Умолял постового пропустить меня внутрь, что до понедельника невозможно. Только маленькая юная католичка чудом меня спасла, вынесла паспорт с готовой визой... Приземлившись, я получил известный Вам европейский грипп, сбивающий с ног, а главное, с головы, и выбирался из дома разве что за лекарством – бутылью шнапса или аптечными снадобьями. Здесь у нас больше динамики, чем в Скандинавии: все пульсирует, возносятся стрелы кранов, снуют рабочие-турки, на каждом углу слышна русская речь. Полно магазинчиков типа Матрешка, Самовар, и есть даже русская баня с душистым веником. В данное время мне надлежит окормлять квартирный приходик, разумеется, нищий, но даже из своего мизерного жалованья смогу я теперь помогать близким в России. Через неделю опять вылетаю в Москву.

 

-          Батюшка! Кажется, сил нет. Все, не могу. Я готова покончить собой, и не чувствую, что это слабость.

 

-     Уезжал я на две недели, но каникулы обернулись долгосрочным заключением. Невольно вспомнился пассаж из маркиза де Кюстина: Россия – самая мрачная страна, которая не может быть веселой. Если не кричать. Но выть тянуло, особенно после очередных посещений консульства со всеми ужасающе-унизительными проявлениями совкового хамства прислуги из русских. Самые свирепые церберы – это холопы. Интеллигентский синдром ожидания прозябания при отказе в визе вызвал внутреннюю защиту – оцепенение, да плюс похмелье. Четырехчасовая маята в раскаленно-пыльной убогой Орше – высматривание неприближающегося поезда - довершает картину. Тяготел надо мной и известный Вам польский рэкет... За время же моего отсутствия произошла очередная церковная интрига, меня ждет неопределенность. На днях надлежит мне выехать в монастырь, чтобы вступить в число братии. Российская валюта – свежезавяленные веники и хрустальная водка, благополучно миновавшая все кордоны, - лишь часть моего скарба, разбросанного по всей Европе – рясы, книги, сиди, любимые фотографии. Дух странничества – романтическое еврейство – пожизненный мой невроз. Следуя Б.Парамонову, готовность начать с нуля – в этом, вероятно, вся суть эмиграции. Онтологический закон – корни человека в небе. Это кажется лишь, что вы, писатели и поэты, существа легкие и крылатые, а попы – материальные, плотяные, как у Розанова. Почвенность русских – миф. Сейчас судьба ли, Бог испытывают меня на прочность – монастырем, ограничением внешней свободы.

 

-          Милый друг, помните, как Вы спешили на велосипеде... под колеса машины возле прихода? Как Вы теперь? Мы за Вас даже молились, хотя не запомнили, креститься нужно от сердца или к нему. Встретимся – Вы нам покажете! Ох уж, покажете...

Наш Летучий голландец еще держится наплаву. Ночью проехали мы через переливающийся рекламой Лион, а сегодня уже посетили, вслед за расстрельными апельсиновыми рощицами Испании, где и сейчас в облаках отражается голос замученного Лорки, - за Люксембургом и Францией - также пивную Германию, великолепную молочную Бельгию в катушках скошенных трав, снова неметчину, на сей раз лиственную и гористую, и помахали у невидимых границ нашей картинной стране. На подъезде в небе заполыхали и заметались на световых змеиных лучах коробочки телевизоров – очередная чья-то реклама между луной и Венерой. Вот именно так и мы не живем в Нидерландах. Мы хотели бы повидаться с Вами в монастыре, но разлучаться болезненно, а к монахам не селят дам... Направляемся дальше от Вас, в Коппенгаген, туда дует попутный нам ветер на этот раз.

 

-      Как Вы понимаете, наш монастырь, с его укладом и Уставом, по которому жили монахи где-нибудь в Александрии, действительно ощущается чем-то реликтовым. Иноприродным буржуазному бытию за его стенами. В определенном смысле это и есть демократическое устройство в действии. Через хор, полифонию – право на голос, мысль и судьбу. Режим, определяемый Уставом, довольно суров, но все продумано за многие века его применения. Подъем в три тридцать,  утренние молитвы в темном еще монастырском храме, полунощница в мерцающем свете свечей (они изготавливаются здесь же), далее – Утреня, часы 1,3,6-й и, наконец, Литургия, по окончании которой, обычно в восемь, когда рассветная дымка рассеялась, следует общая трапеза или чай (в постные дни). С девяти до полудня – монашеские послушания. Несколько дней я работал в местной печатне, фальцуя и разрезая книги. Работа рутинная, однако мое чело увенчали наушники, а из вокмана попеременно лились то Веберн, то Бетховен и Реквием Верди. С двенадцати до двух – отдых, Морфей, затем чай с закусками,  с двух до шести – чтение, медитации, с шести – вечерня и 9-й час, получасовой перерыв на последнюю вечернюю трапезу, и в восемь часов – сумеречные молитвы с повечерием, заканчивающимся в девять часов. Трудно ли сколько-нибудь долго прожить в этом ритме для человека из мира – судите сами: многое зависит, что ищет он в монастыре и зачем пришел. Владыко, как опытный духовидец, позволяет мне разнообразить монотонную жизнь пастырскими поездками. Кроме того, в монастыре очень недурная библиотека, а у меня с собой оказался и коротковолновый приемник, позволяющий быть в центре эпохи или думать, что там нахожусь... Свой променад я совершаю обычно вечером между трапезой и повечерием, фланируя по периметру двора. Жизнь монахов проходит не в сирийском аскетерии четвертого века по Рождеству Христову, и даже не в стильном средневековом монастыре (фреска У.Эко Имя Розы). Кухонные машины, морозильные камеры, БМВ и мерседес в гараже, душ, микроволновая печка – явно не из того времени. Здесь есть главное, из-за чего стоило залезть сюда и обживать необычное это пространство – дух, то есть спасительное и спасающее начало, именуемое благодатью. Моделью для мироустройства по Достоевскому должна стать не демократия, а Церковь, и монастырь наш парадоксальным образом уже это осуществляет. Сегодняшний день с чередой служб, поездкой в собор для елеоосвящения и соборования болящей легким не назовешь. Ворую время для общения с Вами от своего четырехчасового по продолжительности сна.

Наш Владыко совсем настоящий, без позументов и глянца, пышно увенчивающих церковное чиновничество в МП. Вопрос церковной организации не актуален в начале, когда просто приходишь ко Христу. Не во что (что ясно уже), а како веровати. Сообщите мне, любопытства ради, о Вашей знакомой писательнице. То обстоятельство, что я монах, может ее сильно разочаровать. Такие мистические браки (хотя бы с одной стороны), как у Блока и Менделеевой, не противоестественны лишь в результате взаимности. Иначе же – ложь и садомазохизм. С нашим духом странничества можно ли усидеть в клетке, даже и злотой? Моя тяга к путешествиям в монастыре имеет большие возможности для реализации, недели в миру с его тяготением к оседлости. Виды у нас поистине Божественные: холмистые склоны, покрытые лесом, перемежаемые виноградниками, средневековые замки на вершинах живописных возвышенностей, прогулочные кораблики, расцвеченные флагами, череда черепичных крыш над аккуратными домиками. А в России, если верить радио, опять война, на сей раз в Дагестане.

Сейчас на епархиальном совете, который еще не завершился, решается моя судьба. А я, между тем, варил варенье из монастырских слив и компот для братии. Высокое и низкое, или vice verce. Я – сластена пожизненно, невзирая на посты. И этот, может быть самый необременительный для посмертного существования моей грешной души грех, верю, будет прощен мне. В моей келье полно пчел, которые садятся на меня как на куст акации – для сбора нектара.

Традиционная церковность, почему-то воспринимаемая Вами как безусловная узость, то есть негативно, помогает мне обрести почву под ногами, почувствовать себя не только рефлексирующим невротиком, но человеком дела, служителем алтаря, пастырем, жрецом, наконец. Родину же сладко не только любить, но и ненавидеть. Вся российская интеллигенция, прошедшая через стадию самоуничижения и самоуничтожения, сделала из ненависти к Родине разновидность религиозного культа. Слава Богу, в этом интеллигентском ордене меня нет. В сторону России плевать как-то не хочется, ибо оно безответственно. Чаще хочется молиться о Чуде. Русское не идеализирую, но люблю. Советское – образ тупого быдла, все, что ползает вдоль земли, не видя неба, нам одинаково чуждо. С советским сходится в одной точке американское, имеющее одну перспективу – доллар. Отдельно – протестантский Запад и православный Восток. Между, на маргиналиях быть – печально. Вселенский универсализм Вам почему-то ближе, ну что ж...

Опять у меня в руках кубик рубика, вертеж туда и сюда с неизвестным результатом: не только в какой стране, но  и в каком полушарии продолжать быть-жить-выживать. Большую смуту принес последний разговор с Владыкой. Ужасает не вынужденное даже возвращение в ту ситуацию, которой бежал в России, - общение  с советскими, опасность, чреватая провокацией и так далее, а необходимость заниматься чем-то противным моей природе – волокитой по судам, а отнюдь не пастырским душепопечением. Повод для депрессии значителен и велик... В Ваших словах присутствует интеллектуальная провокация. Я же должен обдумать варианты исхода из этой страны. Все взрослое во мне выбирает Запад. Фон для моей рефлексии вполне упаднически-апокалиптичный – вакханалия террора в России, обесценивание человеческой жизни как следствие, и боязнь за родных. Мое почвенничество тоже давно дало трещину. Завидую Вашей способности быстро и органично осваиваться в любой среде: этнической, географической, культурной и не зависеть практически от русского контекста, окружения.

Я же, зажав в кулаке 15-20 заработанных на требах зеленых бумажек, отправляюсь в неблизкий супермаркет, обходя стороной совсем уж дешевые лавки и Пенни маркеты, и покупаю к бутылке зелья (греческой анисовой водке) банку с ассорти набираемых вручную греческих же маслин (помните, Вы пробовали жевать сырой эту хину на Островах): с артишоками, кубиками сыра, чесноком, зеленью и прочими благами цивилизации. Если позволяет погода, отправляюсь на бережок и располагаюсь на травке, - священнодействуя, привожу себя в чувствительное состояние. Выпивка – занятие трансцендентное. На днях получил я таки новое назначение – настоятелем храма. Жалованье приход платить не может в силу своей малочисленности, но с моим мироощущением попа, кочующего по свету, это самое то – жить в одной стране, служить в другой, отдыхать от трудов в третьей. В Европе все это условность... Дух Старого света придаст мне сил. А писательница Ваша вряд ли теперь спасет меня: доро+га ложка к обеду.

 

-          Привет Вам, батюшка. После того, как Валя едва не утонул в стокгольмской гавани, когда мы опаздывали из-за пробок на паром и его послали вперед, судорожно дергаясь у светофора, - жизнь моя обрела второе дыхание и, наверное, новый смысл. Вот что осознано в эту минуту.

Нет, служить политикам я не пойду, мы же давно в отъезде, русского радио-телевидения и лживой прессы, к счастью, я лишена, а *Свобода* теперь не работает - или  рыбка не ловится в омуте? Последнее, что я запомнила по российской истории, это румяное яблоко... Что само по себе попахивает библейским раздором. Хорошо б вообще не бежать,  задрав коленки и расталкивая призеров локтями, - отсидевшая множество раз, сумасшедшая с виду известная Вам старуха за толстыми линзами и при всей своей вздорности вызывает не меньше доверия, если не более. Город Горький населяют теперь тени иные, легальные; что поделывает Ковалев, я не ведаю, но те великие люди не лезли  радостно в грязь, а связаны были с правами человека, с понятием совести и свободы, что мне особенно близко. Впечатлили меня бы разве что новые, юные силы,  наверняка зреющие подспудно, или даже начали они выходить, не заслоняясь рукой от света прожектора, - но мне они неизвестны. Им хотя бы обещана жизнь, есть за что побороться. Против притеснения малых народов и своего, влиятельного в родимой стране; за Таджикистан и Чечню, утыканные концлагерями и дымящиеся от пыточных. Есть еще такие вымирающие народности, как пенсионеры и уличная ребятня. Официально же - я бы примкнула к любому антифашистскому движению, это как минимум, потому что пышная Вена, насытившись пошлыми вальсами Штрауса, проскочила мимо Малера и примеряет надежную свастику, вспомнив Египет и Рим; Германия все чаще горит, поджигая новых сограждан, и только зря расходует краски на льстивые надписи на иврите в зените больших городов – Велком, друзья; Бельгия борется за уютные свои, мизерные налоги,  насилует девочек министерскою групповухой и держит под козырек; да что говорить, если фашизм прилежно раскатывается по жирной части земного шара и бухает громовыми разрядами в наших висках!

В западные организации вера должна быть утрачена еще быстрее в силу российской бюрократичности и расхлябанности. Телега, поле, сентябрь!  Это ль не благодать. Все перестали, батюшка, верить в Россию и цивилизованное ее галлюциногенное будущее,  - не развалится, конечно же, - вечно жива, - но и денег на любую борьбу не добудешь, разве что под борьбу - и на что-то иное. Да и не так здесь заинтересованы в стабильности и процветании русском, как нам хотелось, мой друг.

Нидерланды по старой дырявой памяти невыносят немцев, но во время войны 85 их здоровых процентов поддержали фашизм, отдав Роттердам, но сохранив праобраз чумного Питера, отраженный в каналах несмываемого ужаса и стыда. Мы ходили на катере по разбитому зеркалу, где отдельно - для нас, и совсем в стороне, под ивой, олицетворяющей насилие жизни над нами, – полукруглые эти мосты, под которыми проберется разве что ручная собачка на детской лодке, чтоб лизнуть нас с другой стороны потока.

Я в России жила - боролась, и также на Островах, - везде есть и будет, за что! Не мне Вам рассказывать. Я разбрасывала  прокламации и нескончаемо выступала, вытягивая людей из тюрьмы. Я прописана (существует такой институт, представьте себе) в Амстердаме -  и тоже не засиживалась в точеном кресле, а искала пути, писала о том, что происходит тут; как помочь, избежать того, от чего сейчас лишь отмахиваются, как от небывалой, диковинной  мухи, а скоро покроет низины граненым глазом любознательного инсекта (крыша Дали). Нам предписано бросить все и вернуться в Питер, выклянчивать новое разрешение на въезд в Нидерланды, будто мы в чем провинились и перед этой страной, - и если продержат нас невыносимо долго - я точно сяду в тюрьму, потому что я не могу - ну никак вообще не согласна – жить сегодня в России и притворяться своей, это против моей совести, это сильней меня:  жить там – автоматически значит служить, быть покорной режиму, а это совсем не про нас. Легче – не быть, как неожиданно оказалось.

Я могу лишь высказывать частное мнение, но молчать не хочу, это исключено. Мне всегда и только до этого, а до чего же еще? Для чего-то пришли мы?..Там нет морали, а здесь  - своя, денежная. Туда ветер и дует. И когда половина Европы напрямую свернет – как ни назови его - к фашизму, задрав подол, то я не хочу участвовать в этом позорище, даже если останусь здесь жить. Такая позиция. Что же делать, что в любой точке побега оказывается точно то же, но под иным углом. Нет идеала. Я об этом пишу, как умею. И здесь это не поощряется, - Вы же знаете,  в Штатах американцев ругать нельзя, - там *все хорошо*. А то и с работы погонят... Но бывает, что выхода нет. Наши дети будут рабами?! Я когда поняла, что изменить систему в России нельзя на моем веку, то уехала на Острова, чтобы хотя бы не видеть. И напряженно думать, как ей помочь. – Страус не мыслит. И один человек - в поле воин, как ни смешно.

Если литература  расходится с делом, она – ничто.

 

 

 

Глава шестая 

 

 

 

На крестовине страха 

 

 

-      Очередная русская тусовка закончилась, как Вы понимаете, пьянкой, сначала на открытии бездарной выставки, затем у памятника гомосексуалиста Шиллера, и увенчалась распитием пунша с барышнями в одном подвальчике в гофмановском стиле. Представьте себе голых мужиков в натуральную величину с кивером на башке и с чугунными набалдашниками для привязи коней на причинном месте, - это и есть местная живопись. Инсталляции, сопровождаемые инфернальной музыкой, светоэффектами: отмороженные американки с собачками – и я, грешный, колющий кулаком грецкие орехи на подоконнике. Вечером идем есть пельмени и пить пиво в Российское Торговое Предствительство, единственное здесь место, где быть русским полезно, ибо в бар пускают только по предъявлении серпастого-молоткастого, а у меня другого и нет.

Да, писательницу я не отвергал, как в принципе не могу отказать ни одной особе, проявляющей интерес к моему недостоинству. Все хорошо, что естественно и не нарочито. Попал я сюда без средств, жилья, при бытовых трудностях – но имея состояние свободы и дистанции от начальства, а также местное гостеприимство милейших православных людей. Начал почти сразу и чуть ли не ежедневно бывать на концертах, вернисажах, выставках, оправдывая репутацию московского тусовщика. Хотя Питера здесь даже больше. После концертов идем в итальянские кабачки или угощаемся прихваченной мной бутылкой коньяка, распивая оную на скамейке с видом на Парламент и Королевский дворец. Русская публика, как обычно, здесь являет свое присутствие променадами по бульвару да посиделками под водку с лоснящеюся икрой в нескольких русских же точках общепита. Культурная жизнь соотечественников, думаю, значительней, интенсивней и полнокровней хозяйской, а также русской же в Скандинавии, где не застал Вас.  Не то – церковная жизнь. Наш приходик, долгие годы дышавший на ладан, едва ли имеет шанс сделаться центром религиозного Renauissance, да такой цели сейчас мы не ставим. Дай Бог, сохранив то, что есть, начать хоть какое развитие. В храме промозглый холод, отсутствует хор, на службу собирается самое большее человек пятнадцать. Староста, бежав, прихватил с собой свечи, уголь, богослужебные книги, облачения и сосуды, так что голова пока что болит о том, как разжиться необходимым. Также потребно наладить изготовленье просфор, при выпекании которых у меня с похмелья не получились печати. А у сербов напротив храм забит до отказа, снопы свечей – в память недавней войны, на иконах горы бумажных денег – пожертвованья, и все поют! Здоровая народная стихия, религиозная гомогенность, наивность новообращенности, искренность. Нет усталости и мелочной вражды, пронизывающих нашу лютую эмиграцию. После службы угощались сливовицей. Познакомился я и с хитрющим попом чиновно-официального склада из МП, чей храм существует аж при посольстве. Жаловался на безденежье и пассивность прихожан, хотя внешность его выражает исключительное довольство, как блин на Масленицу.

Кстати, на фото Вы выглядите кинозвездой, Вы моя любимая супер-модель, признаюсь. Бросьте о возрасте! Вспоминаю частенько Вас, встречая свою квартирную хозяйку Лею, - действительно фею, в жилах которой течет благородная кровь испанских конкистадоров, - тотчас хочется снять перед ней шляпу и куртуазно склониться в полупоклоне.

Что касается Вашей писательницы, - то надеюсь, что она не слишком толста и устала...

.................................................................

Что же это за одиночество, если мы мучаемся фантомными болями Пушкина? Ну не выпускают меня за границу, - лишь на Кавказ, пострелять и вызубрить горы в личинках овец.  Если я потянусь, то ногами достану Рюрика, а головой – думаю, все-таки космос? Все потомки и предки распрямятся и захрустят позвонками, перекликаясь. Эстафетная палочка... Вот, и это возьми с собой – живее живых только герои любимых книжек, ты с ними не одинока. Что еще прихватить?.. Прикосновенье. Чуть дрожащей ладони с зеркальцем в трещинках лет для всей нашей семьи. Уходит один – забирает с собой отраженье, колеблемое при жизни. Так ураганный ветер над Амстердамом сто километров в час – и ни кораблей по Рейну и Амстел, ни самолетов над морем не различить в бушующей темноте. Вот еще завиток прозрачный с макушки, - стригла душистую прядку, оставила хохолок, чтобы думал ты, будто моложе... А еще захватить вот эти меленькие шаги, тревожные и неуверенные, дышащие по линолеуму в полночь при скудном свете дождливой луны.

На Островах было проще, всегда держала в уме отвесную дорогу – трамплин в вечность, если не дай бог с родными что-то случится... Там встречная полоса, и скорость шаландами не соблюдается из-за арабов. Те покупают военную форму и голосуют, ловят себе речное такси, для водителя - прямо в Лету.

Вот я пишу за столом, за которым умер сосед-марокканец, их обоих  выставили на лестницу, пропахшую чесночной фасолью и пряной травой, на свет, на обозрение и осужденье. И заметался тогда тонкой плеткой голос восточной девочки – вдовы в платке до розовых пят. А как произносит о себе русская женщина - я не гад, не завмаг, не тать? Любопытно услышать... (Язык забывается). Это с женщинами не случается, с ними – другое? Отец-то уверен, что дочь выйдет замуж за человека, а за кого же еще?! Она  не ходит, лень ей куда-то идти. Одна подружка заканчивает историю, как ее в подворотне, пятнадцатилетнюю, поймали шестеро мужиков – и начинает с начала. Ни о чем она больше не может всю жизнь говорить. А вторая расхвасталась, что каждый год летает на юг, потому что грузины насилуют прямо под дулом, и ей это нравится. Мне бы соли собрать на обед... Сей больничный халат и модные тапки без задника и из жести я снашивала не раз мокрыми змеиными зимами. Золотая кукушка нарожала ребяток – полный детдом, рассадила папаш по далеким казенным квартирам, теперь на-бессрочно. Там, где альбатросы и попрошайки-бурые чайки пролетают над шапкой-ушанкой, вырастая призраками из-под земли. Но когда-то о н был молодым, и маминым мальчиком! Посмотри на меня, или я обозналась? А крестик под ватником и бесцветной тельняшкой? (Мама, мамочка!)Я вижу сына круглым сиротой и плачу не о себе. Больно-то как мне, отче! Отчего же спокойны те, кто там остался в библейской слепоте и правоте неземной, за линией горизонта? Не догорай, подожди меня (или это европейская температура?)! Моровая... Всех скосила любовь. Мусульманский полумесяц дернулся напоследок в стреноженном небе. Но когда я тебя воскрешу, все равно ты родишься другим, низвергнутым с тех высот? Ах мулла, ты зачем же отпел и меня возле склепа на этой серой замшелой скамейке? Мало тебе я пла+чу, много я +плачу? Будущие смертники выстроились в шеренги в затылок друг другу, я знаю их лица.  Перелетная женщина и любимый-растратчик. Так и печет между обоих огней – ртом и криком, пропастью – и прости. Я детей созываю в страхе, что уйдут совсем -  и даже не обернутся. 

..............................................................

 

-          Бездомность моя и безбытность начались задолго до Нового года и продолжаются по сю пору. В годы студенческих скитаний в доперестроечной нашей столице мне пришлось вдоволь вкусить прелести случайных ночевок на ледяном полу в стылых ателье художников и квартирах полузнакомцев. Сейчас все повторяется. Сама жизнь являет собой каламбур из грошового романа в бумажном клеенном переплете, прочитал – выбросил. Я теперь равнодушен к еде, культурному досугу и политическим новостям, притупились все чувства. Зато оценил тепло. Вы ведь тоже скорей всего почивали в нетопленной спальне под тремя одеялами, когда имели подобие очага. Как любил Солженицын в Швейцарии... Голландская ли это традиция, или австрийская? Мне экономить чаще всего совсем нечего. На улице минус семь. Следовательно, в ателье – ноль и веселая ночь впереди. Покрывающие меня ангельские крылья и теплые чувства простых русских людей делают из небывалого возможное, и это меня утешает, как и всегда. Моя местная жизнь утратила блеск новизны и первоначальный романтический флер. В концертах бываю реже, но заглядываю в милые сердцу вечного студента кабачки – пропустить стаканчик, или в бассейн – смыть усталость и разочарования. Интерес старых прихожан исчерпывается одной воскресной литургией в неделю-две. Дикий холод вымораживает все благие порывы. Подумывал наладить контакты с католиками, но боюсь быть неправильно понятым. Функционер, отвечающий за русские программы, послал меня на... И все же я чувствую себя здесь дома, прежде всего в культурном смысле.

 

-          А мы на подступах к родине, одной из двух, двуликому этому Янусу. Вы же предчувствуете, мы все выдюжим снова и снова – Гулаг и Треблинку. Не мы – так они, наши нежные дети и внуки. На российской границе единственный компьютер забарахлил, его поливают спиртом и протирают диск смоченной ваткой, километровая очередь вялых туристов смиренно подает советы на языках. Впрочем, давно уже въехали, еще перед Хельсинки учуяли въедливый запах крови-сырца и ядреное, дрожашее на морозном воздухе слово свобода... Помолитесь за нас. Вирт совсем нехорош, задыхается от колючего местного дыма, а у Вил началась аллергия еще по дороге сюда, - один только Валечка...

 

-       После моего исхода месяц назад из капеллы происки недругов ужесточились, потоки доносов на меня возросли. Меня хотят упрятать в финскую глушь, где столь ощутимо нежелательное соседство Родины. Со времен Петра русское духовенство – запуганное сословие... И все же привет Вашей таинственной поэтессе, я о ней не забыл и держу про запас, как последнюю пулю солдат!

Коротаю время у приемника с программой Радио Свобода, как прежде и Вы. Пеку просфоры, организую в приходе хор, становлюсь здесь теперь популярным... За последний месяц я сменил несколько пристанищ, мало у кого хватает энтузиазма не отказать в крове, а мне мешает врожденное чувство совестливости: легче платить, избегая неловкости и возможных обид. Днем колешу по городу, чтобы вытащить нужную шмотку или же книгу из разбросанных по друзьям сумок, стираю в бассейне, питаюсь раз в день и ухитряюсь получать кайф от жизни. Как еще никогда. Эта жизнь полна, самоценна. С наступлением холодов люди практически перестали приходить в храм. Завтра я отправляюсь в Русский культурный центр слушать старые советские шлягеры Дунаевского. – Разумеется, в рясе, которая так Вас смешит... От нее теряются женщины. Я ищу там людей для прихода. Ловлю души, и ноги кормят меня, как всегда.

 

-          А рябина-то разроняла гроздья, и на грузовиках нэпманы подкатывают состричь остальное, что прежде дарили мы птицам. Варят варенье, настоечки ворожат? Колдуют наливки? Будет все в червячках и бензине, да кто разберет. Оказалось, что мы совсем позабыли, что у снега есть запах и вкус, и сугробы шершавым отточием держат тебя на весу, и Вилка смеется – в веснушках, и с дыркой в носке. Прочней тут не купишь.

Я приготовила книги и сочинила плакат, что рабом быть - позорно, и никак не возможно жить при этом режиме в фашиствующей стране, пресмыкаться, - лучше встану на Невском, как прежде - у Дома книги, где раздавала автографы сотнями в лучшие времена, - подарки любят, заметят! Что я еще могу? Несанкционированная демонстрация. Есть ли разница между большой и малой тюрьмой? Везде одинаково страшно. 

 

-          Ах, простите, что отверг я Вашу писательницу, и адрес ее потерял. Становлюсь с годами разборчивей. Скажите при случае ей, например, что я пристроен и благодарен ей за расположение. Не могу быть альфонсом. Меня с месяц черт догадал влюбиться в одну проезжую немку, предложившую мне руку, сердце, квартиру и даже брак. Слава Богу, вскоре роман с ней благополучно был завершен. Для упорядоченности, педантизма и экономии я оказался слишком стихиен. Мы оба в депрессии. Но все оставшиеся шиллинги я ей оставил, из-за чего опять пребываю в нужде, - пусть не так сильно переживает за израсходованные нами за эту неделю газ, воду, тепло... Интересно, что у нас не дошло до интима. Какое счастье выпрыгнуть на волю из клетки! Хожу по нужде на улицу (где не штрафуют), топлю печь, и радуюсь, радуюсь!

..............................................................

 

Самолет, поезд, корабль – все это гостиница. А машина – это наш дом. И вот это – мой город?! Обманувшая встреча не состоялась, Над мечтою смеялось, заученной рано, Полоумное солнце, слепое, как в зеркале ужас... – Примерно вот так. Или я жду награды, пока сама еще не научилась жить? Теперь-то все поздно. Как обмолвился Терц, надо выбирать в себе самом между человеком и писателем. Но гражданином быть обязан...

Валя женится. Девочка просила милостыню в подземном переходе, возвращая все, кроме хлеба, забулдыге-отцу. Валька привел ее в гостиничный номер (здесь-то мы иностранцы, поэтому портье приходится нас терпеть в расчете на взятку), отмывал в ванне с пеной и хохотом, - скромная милая девочка, только напугана. Теперь улыбается незаметно, как начало апреля.

Вирт останется с Вилкой, которая давно уже не только сама  переворачивается на животик, встает, цепляясь за перекладину, прилаженную завхозом, но скоро сделает первый свой шаг в этой тягучей стране... На каком языке слово м а м а? Мамы больше не будет. Вирту немножко полегче, но у него же еще и астма, а главное, он не может ориентироваться один даже в гостинице; компьютера нет, телевизор потрескивает, говорят непонятно, к чтению он не приучен, в сине-серебряных глазах самого дорогого мне человека зреет звериная, немая тоска. И я отворачиваюсь... Здесь я уже бессильна. Что-то толкает меня, навсегда уводит из дому. Любовь, которая выше любви.

..............................................................

 

-      Месяц тому назад я снова оказался в монастыре. Позади – пепелище, руины прихода, сердечных и товарищеских привязанностей, планов. Впереди – одна неизвестность. Постепенно проходит паника быть выброшенным в азиатчину из Европы, в родимое зазеркалье. Я успокоился и без суеты обратился к Богу в молитве во дни печальные Великого Поста, и все встало сразу на место. Состоялся епархиальный совет, обязавший меня (следствие очередного доноса) к смешному здесь и сейчас старообрядчеству: бороду не стричь, выставки, концерты и театры не посещать... Этот же совет постановил послать меня... обратно в приход!  Возвращаться к бездомному и полуголодному существованию я не хочу, не могу. Как тепло мы расстались с милыми прихожанами! Отслужив напоследок и устроив тризну с вином и закусками, испросив прощения и все остальное... Можно ли склеивать осколки разбитых зеркал?

Постятся католики странно – с мясом, сыром и яйцами. Заглянул я и к русским католикам, и потянуло меня продолжить учебу в одном из университетов и поискать стипендию. Через католиков есть уже договоренность с игуменом, что меня примут в братию монастыря и отправят, надеюсь, учиться. А в Страстную у меня много служб. После Пасхи собираюсь в Россию, навестить своих стариков, отец разболелся. Влюбившаяся в меня немка собирается следовать за мной и добиваться союза, а я могу ответить ей разве что дружбой. Честно говоря, меня это даже пугает. Не чувствую необходимости для такой связи эротического драйва, а без него... Мистика!

 

-          Милый батюшка, сегодня я ухожу. Валя уже перевез подарочные мои книги и выгрузил у канала – не рейнского, нам дорогого, где лебеди голубеют кристально под солнцем, а Грибоедова, в плавающих презервативах и нечисти. Помянете ли Вы меня в Ваших молитвах?.. Как говорил мне один приятель, посмотри на себя в зеркало, для начала тебя изнасилуют даже при неправильном переходе улицы, если удастся... - Морду после набьют. Должно быть, он близок к истине. Я чахоточно здесь расцвела в предвкушении ада. Омерзение есть, но не страх, - я больная и слабая, сознание от боли теряю так быстро, что не успеваю почувствовать и предать, и вернуть меня может не ведро ледяной воды, а разве что пронзительная мысль о брошенном Вирте. И я же не мазохистка... Объяснить ему невозможно, что есть понятия высшие, чем личный уют, жалкое существование среди униженных и оскорбленных, потакание власти... Как же мы были счастливы, я только теперь понимаю! Ночью проснусь и ловлю каждый прерывистый вздох бедного Вирта, глажу его тихонько, шепчу, чтобы не разбудить. Руки целую, запоминаю навечно. И улыбчивую, открытую и бездомную нашу Вил...

 

-      У меня появился мобильный телефон, правда, пока без наушников, что считают теперь онкологически вредным, - впрочем,  принято, кажется, посылать и вирусные рекламы, - но нельзя же бояться всего!  Пишите мне письма.

Что ж вырисовывать российские впечатления... Мы опять разминулись, поскольку не предупредил Вас и прятался за городом в камышах, спасаясь от хамства. Первый этаж родительского дома скупил нахрапистый легкохват (по Солженицыну), пожелавший приватизировать подъезд, превратить его в лавку колониальных товаров. Мой отец получил инфаркт. Глотничество и деньги с одной стороны, порядочность и вера в справедливость – с нашей... Мелкие и крупные бытовые хлопоты, уездная дачная скука, дымящиеся от мочи подворотни и лестницы, мат и отрада сельского уединения... Письма от моей Гретхен получал я на пятнадцати листах по факсу, порошок при этом мгновенно иссяк. Моя немецкая девка очень хорошая, даже страдает по мне. Я, как славянин, податлив на немецкий напор, - располагаюсь все больше к союзу с Лоттой. А почему бы и нет? Жить придется нам в разных странах, послания ее мне все менее надоедают, ибо я не читаю их целиком на такой романтической ноте. Это часто кончается мордобитьем - возвышенный штиль, а в России – и поножовщиной,  поэтому – чур меня, чур! Католики до персоны моей не снисходят, хотя факс, отправленный им, стоил двести рублей, половину отцовской пенсии. И монахи там – дармовая рабочая сила, а я учиться хочу! К Гретхен, кажется, я испытываю слабую нежность, а впрочем, как Вы изволите видеть, я пьян, что мне не мешает гордиться Вашими небывалыми успехами в кибер-пространстве: попытка литературный университет открыть в интернете – несомненно, это же 21-й век!.. Испокон века монахи достигали искусственного счастья с помощью известного зелья, не обессудьте, что вот и я, - остаюсь молитвенник Ваш...

..............................................................

Дорогая моя, я волнуюсь, куда Вы пропали? Я смиренно прошу Вас не обижаться впредь на отсутствие вестей от моего окаянства. Я был послан Владыкой в длительное путешествие по целому ряду приходов, оставшихся без пастырского окормления на время епархиальных каникул (июль – август – мертвый сезон, теперь вот – по новой). Главное – выпасть из рутинного состояния ненавистной мною оседлости. Вами же пережитые злоключения кажутся мне полным кошмаром и фантасмагорией.

А мне среди капиталистической серой скуки все больше невмоготу: тотальная тупоголовость бюргерства. Понимаю, что кроме нужды, хамства, зависти, зла меня в современной России ничего ждать и не может (что изменилось за три года моего там – небытия?!) Но именно туда – стремлюсь, а здешним сытым и ухоженным раешником я вовсе не дорожу, - все равно обжить, согреть эту камеру обскура у нас не получится. Не та здесь экзистенция.

Но охотно поддержу Вас в противодействии накатывающему фашизму. Та идея всем хороша – вернуться в Россию и стать правозащитником, если связано это не с тюрьмами и психушками. А с грантами и конференциями, во что Вы упорно не верите. Я всегда смогу вернуться в свой монастырь, - но захочу ли?..

Мне приходится сохранять конспирацию, так как иноки имеют доступ к тому же компьютеру. Как Вы поняли, мои романтические настроения связаны в той дамой, в которую меня угораздило влюбиться – та самая немка, что буквально вымолила мое ответное чувство у Бога, и в отношении которой Вы несправедливо подозревали меня в цинизме. Вот с этой самой баварской девкой я и собираюсь отправиться в Россию, чтобы не только выжить, но жить – полноценно, как может быть только там, а никак не в этом благополучном омуте. Я крестил ее год назад, наш роман протекает довольно бурно по мобильному телефону, поскольку мы в разных странах. С ней в мою монастырскую жизнь пришло что-то столь живое, душевно-теплое, от чего чуть не криком кричу. А между тем, мне приходится продолжать молиться,  печь просфоры, исповедывать, проповедывать, служить и все остальное. Но все с образом той, без которой... Мы бы хотели вместе учиться богословию и писать книги про андеграунд, - добиться б стипендии в Открытом университете... И пока не могу я реально сконструировать ситуацию нашего водворения с девкой в моей убогой питерской коммуналке со страстями-мордастями по Мамлееву-Петрушевской. Сейчас, кажется, вновь создается Институт прав человека, какой был во Франкфурте. Важно быть в центре событий! Ваш молитвенник навсегда... 

 

 

 

Часть 4, Недоступная 

 

(Агония). Без главы

 

 

 

 

Сконцентрировать внимание на огне, всеочищающем и все-превосходящем. Шестнадцать секунд вдох, столько же – пауза, шестнадцать – выдох. Я уже научилась примерно до двадцати. Здесь не бывает часов.

Есть хотелось немножко лишь в первый день, но помогла высокая температура. Пить не отказывалась. Зонд пока что не приносили. Больше всего мучили мысли о Вирте и Вил. Валечка – отвлечется, он счастлив. Но он один – понимает. Хотя и у Вирта в глазах напоследок что-то зажглось неизведанное, вопрошающее. Может быть, ему объяснили, или представил меня-реальную, а не ту, с которой так сладко кормился и жил?..

Сегодня седьмые сутки. Я пока еще видима, хотя охранник вдруг заметался, приставив за дверью глаз к миске бурды. После все же заметил. Зато сегодня я наконец потеряла вес окончательно и поднялась над собой. Прямо к окошку под потолком, иначе бы сил уже не было дотянуться. В тюремный двор, где когда-то работала моя мама майором, и столько наших родных в разные годы прощалось с жизнью, я не стала смотреть, потому что я точно помнила: все внимание – на огонь. В нем – вечность, истина и мои близкие, там нас никто не найдет. Оттуда не выгоняют.

 И не было страха.