АНАФЕМА
(архив)
Правдивая история-буфф

 

ГЛАВА1. КУРЬЕЗ.

 

-         Проходите, пожалуйста... Жаль, что Вы опоздали. Да-да, это я к Вам обращаюсь, Читатель. Дверь-то прикройте!

 

Сжатый окурок из переполненной пепельницы выстрелил в разложенную на столе карту, испачкав пеплом насмешливую мордашку лемура.

 

-         Этот нам не годится, - подвел черту Консультант. – Полуобезьяны –

существа мелкие. Кошачьи - те покрупней, живут стадами по десять особей, предпочитают засушливые леса, а у нас березовые пеньки и ольхой затянуло... – Он мазнул рукавом по женским пальцам долгопята (привидение, - все этим и кончится, - дернулся Консультант и перехватил крапчатые глазки Помощника, неестественно замершие на зеленой ветке под толстым лори с детенышем).

 

-         Нет, все тоже не то. Черная паукообразная обезьяна...

 

Помощник преодолел коллапс и потянулся к картинке, с облегчением выпростав из-под галстучного узла мятую складку шеи. И тут же откинулся снова в ловушку кресла: паукообразный самец висел на рисунке вниз головой, уцепившись за сук   хвостом,  что никак не соответствовало иммиджу будущего Президента.

 

-         А Вы те ли атласы взяли? – с сомнением протянул Помощник, вяло постукивая карандашом по столу. – Ну, хорошо, разберемся. Куда же  денемся, бе-э... Мы как-то с Третьим и с Ивановой, моим референтом, летали в Малайзию, на Борнео, и показали нам там один внушительный экземпляр - прямо на дереве, где ж еще. Называется, бэ-э, носатая обезьяна. Совершенный, не поверите, Пушкин, реинкарнация – баки, глазки умные близко посажены, а нос! – Помощник вытер платком потный лоб и мелко затрясся от смеха. – Простите за вольность, ну в точности мальчиковое раздвоенное яйцо, мягкая шишка болтается до подбородка; но есть серьезные минусы. Говорят они только а-а, толстый хвост размером не меньше тела, из брюк вылезает, придется рубить, и член малиновый тоненький всегда вздрючен и не убирается, его-то никак не отрежешь, - ну и самец просыпается рано, совсем еще в детстве... Есть и плюсы, понятное дело, фигура весьма человеческая, лицо интеллигентное - классик на двадцать кэгэ, и питаются  листьями  – антибиотиками. Как вы на это посмотрите?

 

С той стороны захлопнутого от нежелательных взглядов окна отряхнулась от снега синичка.

 

-         Придется обдумать как запасной вариант, - очнувшись, натужно произнес Консультант, избегая  шакальи заискивающих, липких взглядов собравшихся. - Мы застряли пока на гиббонах, но у них надувается зоб, как у жабы, что-то неэстетично, - как же переговоры вести?.. Господа, перерыв! Двадцать минут. Попрошу не задерживаться.

 

..........................

Он с тоской посмотрел в тот же больной проем, где зияла мертвая пустота поздней столичной осени и шуршал, зацепившись за раму, одинокий кленовый лист с просвечивающими прожилками. Осторожно – снегоход, ледопад, снеголет, не стойте под крышами (куда же сегодня без крыш?). Белоснежный саван Снегании, ручной работы, оживших переплетений вязанья - другого такого нет - кромешной слепотой обрушившийся на глухо-немых сограждан, вылавливающих в своих просквоженных метелью каморках из горшка пустых щей блеклую до голубизны капустину в оловянных дохлых снетках, источающих соль и надежду...

 Златоглавая столица, величаво раскачиваясь луковками, сбитыми крестами да маковками куполов, просматривается с полуночных тюфяков, набитых соломой с клопами, под шорох запечных полевок, невесть как заблудших в поисках свечного огарка и дегтярного бруска в высохшей пене, да и застрявших уже до самой весны. Сверчок  скороговорит свое терпи, - да что же еще остается среди голых темно-вишневых прутьев зимних кустов на фоне простуженного, серенького днем неба, и фиолетового ночью, вглядывающегося в живую, не затянутую льдом еще воду за иссиня-черными перилами парапета. Кажется, только там тебе и спасение,  под перезвон ледовитых осколков, бульканье мающихся в безнинных разводах стылых рыб... Андрей Дмитрич вздрогнул и прихлопнул дрожащей рукой отскочившую к краю стола зажигалку.

 

...Помощник перешептывался на затянутой сигаретной влагой лестничной клетке с лапочкой-секретаршей, доверенным,  и перепроверенным, однако, лицом. Он участливо тронул ее за любознательно высунувшуюся из блузки плоскую грудку:

 

-         Мусечка, да они же боятся высокой политики! Ну проголосуют за павиана-бабуина с носом-рубильником, так на ихнем я кое-что знаю. Деточка, я потерял отсроченный чек на вершине будет совсем неприлично, бе-э-э - мами, ани ибадти чек дахуй бэписга, - да ты ручками на маши, я примерно перевожу, что помню, киска! Ну, по-голландски мы выучим, хер их моржовый, - хороший коллектив трудящихся там тоже,  пусенька, бе-э, хуэ персонал, ты уж поверь мне! Но по-обезьяньи, на мартынском-то как будем с ним разговаривать?! Они об этом подумали? Обязательно станет обезьянательно, симпатично – шимпатично, а что Мусечка зарделась, как маков цвет – макаков цвет, позвольте им не позволить?

 

Крашеная секретарша хихикнула и незаметно подтянула повыше колгот, чтоб спряталась стрелка, Помощником же посаженная перед совещанием, когда он чирканул по коленке непиленным ноготком. Серьезный чин оглянулся и потрепал Мусю по сахарной щечке.

 

-         Чего им не выбрать гориллу? Художник был такой, Майкл, помер недавно,  двадцать семь ему стукнуло, прямо как Лермонтову - так персональной выставки удостоился, хуэ персонал, извини. Лапы у него или как назвать поприличней – будто в черных кожаных перчатках из магазина, блестят, - Помощник старательно продемонстрировал треск подразумеваемой кожи, - сос+ки лысые, язык толстенный, - Помощник распахнул рот, обнажая идеально съемную челюсть, выполненную по спецгосзаказу, и Мусечка отвела расплавленные зрачки, подавляя зевоту. - Штаны естественные, опять же, - не нужно и шить! Ушки у него махонькие, я запомнил, а челка – такая вот, бе-э - Помощник затрясся, обсыпав перхотью пиджачные плечи на ватной подкладке, - прямая, коричневая, он сам ее и причесывал  на карачках. Правда, весит он двести кэгэ, с таким не управишься, придется голодных солдат вызывать, команду пожарную... – Помощника передернуло, как после стопочки натощак. – Да-а, Мусечка, может быть и правильно, что не горилла?.. – Он театрально отставил импортную туфлю: - Говорил гамадрил, уговаривал горе-гориллу, - тьфу, нечисть какая! – всердцах сплюнула в сторону Важная птица и запетляла меж пуговок мающейся служивой, полуживой от совещаний-соитий своей крепостной.

 

В приемной вежливо прозвенел колокольчик председательствующего, свобода окончилась, если кто думал, что она у него была.

.......................

 

Лиза выронила из рук учебник истории. Засмеялась, но не поленилась поднять, смяв о паркетину проволочное колечко. Другие – золотые с гранеными камушками – она не любила, потому что были у всех высокопоставленных или положенных дам, а у мамы одно висело возле пупка и царапало кожу. Лиза подула на палец и отставила зажатый кулак с учебником как можно дальше, разбежалась по залу и поддала по обложке с размаху детской кроссовкой, но запуталась в модных штанинах и поскользнулась. Будто встревоженная стая, вспорхнули страницы,  выдуваемые в окно сквозняком. Там бесшумно сыпался снег, обеляя Снежовию, принадлежащую теперь на паях и Иван Иванычу, Лизиному разбитному папашке. Когда у Лизы в детстве болело горло, он приносил ей пиво в треснувшей фарфоровой чашке в постель, украдкой от мамы, и подкармливал слоями чищенной воблы прямо с ладони, чтоб не выпачкать простыню. Лиза бубенцом заливалась и прыскала в одеяло, уткнувшись в него масляными солеными губами в понарошку украденной у мамы помаде, и папаша долго ее укорял, улыбаясь и морщась от любви, словно от боли. Мама, наоборот, питала Лизу мороженым, от которого поднималась температура и становилось неестественно грустно. Лиза уворачивалась от чайной ложки с цветным попугаем и плакала морской русалочьей солью: кап-кап.

Одна страница покружила еще немножко и опустилась рядом. История самозванцев Снежовии, где самый добрый – сын Годунова, потому от него все отреклись за два дня и пару беспутных ночей. Да и Бориску подозревали в смертных грехах - эти вычурные, витиеватые сказки Лиза давно уже выучила и сдала на пятерку - Снегания полнилась слухами, что убил он Дмитрия, играя в ножички с его светлостью да промахнувшись, и что столицу поджег – отвлечь народ от чумы, и что сам вызвал татарского хана на свистящем узорчатыми ноздрями степном коне - на наших кровных напасть, и что погреб жениха собственной дочки, и что у царя Федора якобы не девонька родилась, а наследник, но подманили нянек, да его подменили!.. Лиза смотрела в кружащееся вихрем цветное окно и вспоминала, что от прошлых выборов народ действительно отвлекли войной с чечевичниками,   чтобы  забыл о голоде и собственных ранах; и когда потопили атомную подлодку смертников, то сразу переключили внимание – запалили коптящий факел телебашни и разбрызгали фейерверк - заодно прекратились и новости, но мыльные серии возобновили немедленно по тарелке, ну и тэдэ. И все это придумал ее добрый пушистый отец, Иван Иваныч,  уютно щекочущий непричесанными усами, скабрезный и всегда подшафе, но отнюдь не скаредный толстячок в клетчатом шарфе, - и еще высокий, как восклицательный знак, Консультант, и  Помощник-слоечка, и все, кто приходит к ним в гости потанцевать в этом зале и послушать, как на рояле выводит сонаты и вальсы белокурая Лизина мама.

......................

 

-         Слово предоставляется... Иван Иванович, Вы. – Отдувающийся Помощник протянул, как памятник, руку в сторону Третьего. Тот каблучком зацепился о ножку кресла, но удержал равновесие и поспешно просеменил к двум чистым пепельницам и графину с апельсиновым соком.

 

-         Человекообразные обезьяны, эээ, – тут же запнулся он, все-таки обезьяна –  будущий президент страны,  надо думать, что произносишь, -  самые крупные и самые умные из... ээ. У них высокоразвитый мозг, на всех пальцах - ногти, 32 зуба. По биохимическим показателям они больше других... эээ... похожи на человека. Четыре группы крови. Одинокий странник орангутан, переводится как лесной человек... Мирные, рыжие, длинношерстные, эмоциональные.

 

Консультант, теряя последние силы и гоняя под кожей желвак, схохмил про себя: ну да, орангутан будет жрать рамбутан, экзотический фрукт, тоже такой волосатый. Или это мандарин в древесной кожуре?.. Зато отлично налажены поставки бананов...

 

-         Господа ээ товарищи, кто еще не успел ознакомиться, - фельдшерские нотки зазвучали в голосе встрепенувшегося было Третьего, - вот альбом с фотографиями, - он пустил по рядам толстенную папку. – Шимпанзе невелики ростом, зато лицо максимально приближено к эээ... человеческому, крупные оттопыренные уши, в группе всегда один лидер. Нарост ээ... на заду, естественно, в нашем случае можно прикрыть, бугристые десны научить не выпячивать, - Иван Иваныч неловко закашлялся и радостно провозгласил: – Шимпанзе Хам в 61-м году летал в космос!.. Что?.. – не расслышал Третий вопрос из угла. – Нет, не наши, а НАСА, но все же ракеты, прогресс!.. Саванные шимпанзе обнаружили пристрастие к мясу... – как по-писанному и в рифму забарабанил Третий, дырявя карту указкой и пощипывая выбившийся, словно посыпанный  мукой грубого помола ус.

 

Мясо – это похуже, - очнулся от повышенных тонов Консультант. – Иван Иваныч, регламент, пожалуйста. В помещении жарко! – растерянно развел он руками, оглядывая вспотевших коллег. Почему-то кондиционер не работал и, как всегда, боялись открыть фрамугу. Враг не дремал...

 

-         Ну что же, товарищи, - по старинке оговорился Третий, уставя указку в термитник под черной задницей обезьяны, - человекообразных можно научить говорить. Для начала – речь глухо-немых, система супругов Гарднеров, США. Шимпанзячка... шимпанзёнка... способная шимпанзень, в общем, Уошо выучила свыше ста шестидесяти слов.

 

По залу пронесся согласный гул: сто с полтиной для президента – даже переизбыток.

 

-         Самыми важными оказались щекотать и еще. – Третий поперхнулся, поняв, что этого лучше было не добавлять: несолидно, и не может же президент быть хапугой! – Обезьяны легко усваивали, что шляпа – это есть все,  что мы носим на голове. Оказалось, они способны воспользоваться словами-понятиями цвет, размер, форма, всё, многое. Научились даже ругаться.

 

Комиссия одобрительно зашелестела. Помощник встрепенулся было, бэ-э, но снова скис и заколыхался в кресле.

 

-         Друзья, на этом, пожалуй, и остановимся. – Консультант приподнялся, отклеиваясь от сиденья. – Всех за внимание!

 

 Члены правительственной комиссии покидали приемную, переминаясь в дверях, мыча и уставясь в пол, как пленники объевшегося или нанюхавшегося дурман-травы стада, в то время как Иван Иваныч,  надвинувшись пузом на Консультанта, сосредоточенно отвинчивал железную пуговицу на его жилетке под распахнутым пиджаком.

 

-         Дрюня, в своем ты уме? Куда мы спешим? Ядерную кнопку, ядрена вошь, ты тоже доверишь мартышке?! Недальновидно, ээ, –  у тебя глаза разноцветные, смотрят совсем не туда или видят не то!

 

Андрей Дмитрич тер переносицу указательным пальцем, что символизировано вековую печаль и обреченность:

 

-         Ваня, решили же, а ты уже на попятный. Будет единогласно, эт я тебе обещаю. Мало заводов и копей - получишь орден. Тебе вот какой больше нравится?.. – внимательно взглянул на него Консультант. - Коалиция нас разнесет, за ними раздетая и обозленная армия, там одни инвалиды и доходяги, терять им нечего, плюс шахтеры, ну и сюда же н а р о д , - зарплату мы никому не выдавали два года. Разве что тюрьмы открыть опять на подмогу? Заключенных у нас – миллионы, вот это сила и есть, уголовники – убийцы, воры в законе, даже шестерки. Но наши не разрешат, а то я уж было прикидывал. Правительство, как обычно, уходит в подполье, всего-то, Иван! – Консультант откашлялся кровью. -  Робот нас бы с тобою перехитрил и кости смолол: он же способный, какие в нем там программы заложены, кто разберется? А шимпанзе - тихони, вообще не дерутся, - молчат, покуда не соберется группа товарищей до ста... человек, и только потом языками чесать начинают. Ну в общем, ты понял; материалы я изучил. Готовый же маршал, жезл ему в лапы, в зубы свисток – и вперед!  - Андрей Дмитрич прошелся по комнате, заложив за спину сжатые кулаки. - Приручит одного-то твоя дочурка; министры выдрессируют; фрак от Лорана, шампунь от Кардена, а парик у него свой, только стриги-успевай! Сашку – в придворные парикмахеры, пока еще он пацан, - а то там под смокингом у мартышки и плечи патлатые - сантиметров на десять... Саша бойкий, сообразительный, справится. А с Вероникой твоей - будет разучивать гаммы. На киборде, персть царственную разминать. Кстати, перчатки наденем лайковые, никто не узнает, что там за шерсть под ними с обгрызанными когтями и мондавошками, рукосуйка поганая. Да ты не сопи, дорогой! Прививки всем послезавтра, а то еще неизвестно, береженого Бог... Зато все родные пристроены! Не говоря обо мне, так я волк-одиночка, ноги кормят, идейки. А драпануть отсюда всегда будет время, я вот и сам бы давно...

 

-         Если твоя макака, пардон, - перебил его Третий, переходя на фальцет, - не закроет границы еще на четыреста лет, как при династии! Тоже, нашел Лжедмитрия. Ты же всегда был передовым,  - но не слишком ли?!

 

Консультант привычно достал из сейфа бутылку с двумя мензурками, накапал французский коньяк.

 

-         Вань, за успех предприятия! Меньше думаешь - крепче спишь. Все равно нет другого выхода! – Сами с тобой и прохлопали. Американцы даже не представляют, на что еще мы способны, - вот удивятся!

 

Третий выпил, не чокаясь и кривясь, и смиренно промямлил:

 

-         Верка моя каждый раз спрашивает, как от тебя прихожу, - у кого такие духи?.. Ну, пеняй на себя, а я – как решили товарищи...

.........................

 

Сзади на сидящую на полу Лизу наехал Сашка в носках, как всегда используя мастику паркетин по назначению. Лиза обрадовалась концу учений, тоже  сбросила мелкие свои кроссовки, и принялись кататься по льду вдвоем, дурачась и несогласно колошматя по желтым рояльным клавишам в центре зала. Брат пробренчал чижик-пыжика, Лизка отталкивала его и норовила встроить собачий вальс. Оба исполнили шлягер, стараясь друг друга переорать и закончив пассажем: Сидит Ляля у рояля, Перед Лялей пачка нот, А мохнатая собачка С увлечением поет: До-ре-ми-фа-соль-ля-си, Ляля, мяса принеси!  Родители, естественно, размечтались на своих засекреченных службах, что дети разучивают Иоганна Себастьяна в четыре руки, - как бы не так! Когда уморились и плюхнулись на диван, то Лиза, отдуваясь и отплевывая налипший локон, снова расхохоталась:

 

-         Сашок, ты слыхал, что нам хотят купить шимпанзе?

 

Брат не очень-то верил, впрочем, тут все может быть, отец выдает перед сном и не такие дубовые штуки, особенно если нетрезв.

 

-         Мне вертолет обещали, сам Андрей Дмитрич проговорился. Обезьяна только воняет и требует фрукты. Сплошная зараза, наряды твои пустит на тряпки и пол подметет!

 

-         Ты, Санька, еще совсем дурачок, а я вот читала, что обезьяны – чистюли! Шимпанзе даже из лужи не пьют, фильтруют воду. Выкопают ямку в песке – и ждут, чтобы дождем заполнилась.

 

-         Выкопают у тебя в подушке, как собака кость зарывает на черный день, - передразнил Сашок. – Пописают туда – и ждут у моря погоды. У них нет хвоста и только голая задница, ну, зато можно шлепать! Вот так! – брат потянулся за Лизкой, но та увернулась. - Ну, это мне все равно, я лучше - на скейте.

 

-         А мне хоть бы одним глазком, разочек! – мечтательно протянула сестра, спрятавшись за роялем. – Настоящая обезьянка! В зоопарк не надо ходить! Я терпеть не могу, когда звери в клетках, - Лиза попыталась просунуть голову между педалей, -  они сосредоченные там и грустные, и всё думают о чем-то своем, я и реву. А мы будем учить ее говорить, как попугая, +ворона или скворца. Сашка – дуррак!

 

Сашок уже гнался за Лизой, сметая и отбрасывая по сторонам все на своем пути. Падали антикварные стулья, диванные парчовые подушки с нитью темного золота раскатывались по залу, грохнулась римская ваза и разлетелись сухие цветы.

 

На пороге стояла мать и укоризненно улыбалась.

.......................

 

Консультант осторожно прикрыл дверь за Третьим, подождал, пока стихнут шаги, и повернул ключ. Достал шприц из стола и задрал повыше рукав рубашки, закусил от боли губу и на мгновение уронил звенящую голову. Он знал, что ему осталось недолго, и что морфий едва притупляет чувства, а ничего нового в мире не изобрели против лагерной памяти и глубоких конвойных ран, саднящих под сердцем. Эта болезнь имела название и обещала не больше полутора лет осмотрительного и увечного счастья бывшему арестанту, борцу за мифические свободу и равенство, обернувшиеся не только фикцией, но и  нужные лишь ему одному. Кто, как не он, отчетливо понимал, что Снеговия с паровозным грохотом летит в тартарары, что есть призрачная надежда приостановить это падение, но и она – орел или решка – простодушное снеганское авось, – выпадает венозной картой: кривая выведет!  Только куда? Он знал,  что всегда – туда же. Армия безработных в стране и безработная армия согласно гудят и ни на что не решаются, - убойное стадо, тупые рабы, упоенные бромом и планомерными радиоактивными выбросами. Эту страну пробудит только смена режима, а ее не допустят ни на каком веку, - сей военный мир держится на колеблющейся деспотии, шелковом шнурке для соловьиных трелей, на искусственном дефиците, - давно апробированная привычная схема, в которую вросли по самые плечи трусливые богатыри, подобострастно укладывающие кудрявые головы на плашки ветряных мельниц.

Андрей и сам прислонился виском к остужающему стеклу столешни и сдвинул стопку бумаг, приоткрыв фотографию – Лиза на дачной лужайке бросает в него цветной мяч, отскочивший в пластиковый бассейн и забрызгавший  объектив аппарата. Снимок – как искры колкой пены шампанского, кружащей голову; напряжение пьянящего счастья поздней любви, легкое озарение первой улыбки; дрожащее прикосновение на лету. За спиной Андрея лучилось и таяло вечернее солнце, к горизонту сужались  невидимые березы, традиционно и полосато посаженные на главных улицах всех деревень - будто бы отстраненные от эха революций и войн аллеи. А над Лизиным силуэтом вскидывались букетом три радуги, одна из которых, двойная, повторяла речитативом - каждый охотник желает знать, каждый охотник... Наутро выпал ореховый град, - Андрей сбросил на пол мешающие государственные бумаги особой важности, стол забелел - на фотографии раскатывается в долину Снежовия, крахмальное полотно асфальта, снеганских полей; слепящие - на пять минут - застигнутые врасплох машины. Прижимается чайка к дадаистски точечному холму в колких шариках – и смеется тонкая Лиза, протягивая облакам встревоженные объятья.

Андрей глухо закашлялся, кулаком расколов стекло в тупом безысходном отчаянии. Тяжело выпрямился, нажал на кнопку.

 

-         Экспериментальный биологический центр, - пискнула секретарша где-то под потолком пасечным, сотовым голосом Мусечки Ивановой.

 

-         Приготовьте ко вторнику отобранный экземпляр, - наиболее крупный. Сопровождающих. Условия транспортировки. Письменные рекомендации. Остальное – все, как договорились. Встречать буду лично. Предупредите Ивана Ивановича, Помощника и Врача. И чтоб в обстановке строжайшей секретности, пометьте особо.

...Приятных Вам выходных! – добавил он по-мальчишески смущенно.

 

И сам себе улыбнулся.

........................

 

Лиза читала письмо от дачной подружки. Среди прочего, в нем были строчки: В поселке до сих пор батареи не подключили, на них можно играть ложкой, как на железной гармошке. Соседи обогреваются синим газом из открытых духовок и плит, поэтому вчера сожгли проводку и совсем не было света, я не успела закончить письмо. А нам с бабулей за неуплату долгов атапления, - это слово Фенечка выводила с двумя ошибками, - больше  не будет. Крысенок Фантик погиб от холода, когда выключили тепло. А мы живем.

 

Дальше Фенечка, запутавшись окончательно в свете и темноте,   подробно рассказывала, наставив кляксы на линованную самодельную страницу, как она ходит одна через лес по школьной тропинке, и что иногда ее с малышами подвозит знакомый лесник на телеге, если он трезвый и лошадь подкована, и, приподнявшись, можно палкой стряхивать с веток снег на шапки-ушанки, и как все равно нужно бежать, чтобы успеть до звонка на нулевой урок. Осенью по дороге из школы всегда собирали грибы, ими и завтракали после уроков. Правда, куры тогда неслись, особенно та, пестренькая, - ее так испугалась однажды Лиза, - и которую едва не уволок и распушил по двору крючковатый ястреб.

Лиза закрыла глаза и сразу увидела сизый от помета курятник, Дружка на цепи, жалобно скребущего блох возле перевернутой оловянной миски, бабушку Матрену в цветастом платке до белесых бровей, конопатую летнюю Фенечку. И как ни старалась, она не могла представить сугробы, засыпанные бурой хвоей, лущеными шишками и опилками, наезженную тележную колею на голубом снегу и румяную от мороза, звонкоголосую Фенечку, возвращающуюся с учебниками в рваной авоське из нетопленной сельской школы.

 

Лиза раз+резала тупым ножиком из слоновой кости второй конверт, узкий, американский. В нем лежал прозрачный листок от второй ее близкой подружки, Марго, а также пальмовая полоска с нацарапанным на ней дружба навек. Рита на папиросной бумаге рассказывала, сбиваясь на английский язык, что недавно опять была в Диснейленде, теперь уже с мамой. И призналась, смеясь, как полгода тайком сочиняла страстные письма за папу и отправляла стареющей матери в Северозёрск, - будто бы это отец ей объяснялся и клялся в любви, и мама поверила, согласилась на эмиграцию, и теперь они снова вместе. И что тут прыгают наглые белки, вообще-то так прозаично, древесные крысы, если Лиза не знает; и сова подмигивает на сосне, а ручные птицы скачут по плечам и макушке; и можно кормить рыбой во льду из ведерка скользких дельфинов на представлении; и что слишком жарко и весело, частые землетрясения, и шнурки в стакане еще больше  дерутся и плачутся, хотя у них теперь даже есть свой открытый бассейн; и никто из знакомых не голодает, а все вкалывают в офисах день и ночь, а предки – только по-черному, потому что сидят на пособии, - им  не положено то, что белым людям вообще-то разрешено везде просто так.

...................

 

Сашка валялся на полу на медвежьей шкуре, грыз фисташки и поглядывал на метровый экран. По нему переваливались танки, картавили бэтээры, подпрыгивали орудия и все время падали люди, некоторые сыпались вниз и оставались лежать неподвижно, а другие карабкались задом обратно на горку, получалось потешно. Как всегда по вечерам, показывали войну чечвичников сразу по трем каналам, как будто ничего другого в мире не происходило. Но Сашка любил пальбу, он и себя представлял командиром, - жаль, что не на коне, ему бы очень пошло размахивать шашкой и кричать громче всех вперред, - но ему бы сгодилась и техника, лучше всего пулемет с дымящейся отстрелянной лентой. Андрей Дмитрич подарил ему настоящий солдатский ремень с увесистой пряжкой и на ней золотой звездой красноармейца, научил чистить зубным порошком или мелом, и Сашка бежал, высоко подняв свистящую кожанную петлю, забывая про уроки и пообедать. Чечевичники на экране взрывали мосты и сидели в засаде; вот пацан, Сашкин ровесник,  утирал кровь со лба рукавом, как в настоящем кино. Иногда Сашка так и засыпал за этим занятием, и его, отдуваясь, уносили в постель отец или гувернер Вениамин Маркович, в просторечии Веник, потому что такое многогранное имя никому в доме было нормально не произнести.

...................

 

Вероника пыталась высвободить тонкие пальцы с накладными ногтями из-под нависшего брюшка Ивана Иваныча. Он пыхтел и норовил придвинуться к ней поближе, при этом выдыхая в сторону как можно более тонкой струей, от которой вечно разило дорогими напитками.  Ему было нелегко одновременно шептать жене о любви, заглядывая преданно в лазоревые озера, и выпячивать вбок наждачный уже подбородок, словно какое-нибудь заморское шимпанзе. Кстати, о птичках. Нужно было подготовить морально Верочку к ожидающемуся обезьяньему прибавлению в их многоэтажной квартирке, - но прежде всего Иван Иваныч давал себе непременный зарок перестать увлекаться на ночь картошечкой с деревенским укропом, которую он украдкой таскал пальцами из кастрюль, а перейти на одни лишь пупырчатые огурчики в дубовом бочонке, или еще малосольные, тоже в мурашках, со смородиновым листом и чесночным перламутром под кожицей, - и при этой тянущей низ живота мысли Иван Иваныч судорожно сглатывал фразу и неудержимо набрасывался на привычно и фальшиво постанывающую в подушках жену.

.......................

 

После, выпростав наконец сведенную руку, Вероничка вытаскивала свои длинные кудри из-под мужниного тугого затылка, аккуратно отодвигалась от всхрапывающего пунктиром тела и принималась мечтать. Грезился ей незадолго до этого поступивший на службу в детскую гувернер-немец, Вениамин Маркович, а попросту Веничка, долговязый худой кавалер строгих привычек и правил, заставлявший ее трепетать и спотыкаться на гамме, когда они изредка разбегались в четыре руки, и их пальцы болезненно переплетались.

Вероничка мечтала, как на рассвете своей неугомонно несущейся молодости (двое шершавых подростков!), с ним танцевать, иногда пригубляя шампанское, полусладкое и полусухое, выкуривая ментоловую сигаретку в гранатовом мундштуке, и отставив сладкий мизинчик, к которому Веничка незаметно притрагивался подрагивавшими губами.

 Верочке грезился особняк под черепичной крышей на фоне вестфальских голубых лесистых дымов, влажных тугих туманов и предзакатных радуг, улыбчивые соседки в полосатых передниках и накрахмаленных воротничках, услужливые садовник с молочницей, звон молниеносной струи в подойнике и щелканье ножниц, ровняющих розовые кусты. Как ей хотелось уехать! Это была любовь.

.....................

 

Подслеповатым вторничным утром все обитатели квартирки заполошенно бегали туда и сюда. Иван Иваныч семенил вдоль гостиной с хлипкой картонкой в руках, а по диагонали навстречу ему высоко, как журавль, вышагивал Веник с проглаженным утюгом кленовым букетом. Наискосок летела растрепавшаяся Вероничка с инкрустированной коробочкой для драгоценностей над головой, а под ноги то и дело нырял Сашок, сегодня оставленный дома без школы ради Такого События. Лизка изымала из спальни разряженных кукол и пластмассового негра в манишке, а будущая обезьянья кормилица, горбатая  и безшеяя Дуся, пятясь оттопыренным задом, оттаскивала волоком по паркету ковер, имитирующий траву на лужайке. Рояль перевернули и превратили на время в горку для катаний верхом, чему страшно обрадовался Сашок; Андрей Дмитрич–Консультант в фиолетовом рабочем халате самолично развешивал под потолком лианы и нежно косился  на оживленную Лизочку, шмыгавшую без остановки туда и обратно. Помощник на вытянутых руках торжественно нес бумаги, Врач Вышинский ничего не делал, а точней, назаметно для прочих ковырял стерильным пальцем в ноздре; хилый на вид Кладовщик,  личность всем незнакомая, грузил в угол салона ящики с африканской провизией, запечатанные осыпающимся сургучом.

 

И вот наступила минута. Все застыли, кто с чем в руках, как по команде замри. Завхоз не успел распрямиться, горбатая Дуся не посмела прилично приставить свой отставленный зад. – В залу ввели будущего Президента.

Он переваливался на кривых, как карельские березы, ногах, гремя по паркету запущенными когтями и почесывая долгополой рукой висячее пузо. Челка стекала почти на глаза, окруженные естественными окулярами слабых залысин. Другой загребущей рукой Президент упирался в бок, мещански вывернув кисть; пожевывал челюстью и сурово, с приказным недоверием оглядывал замерших слуг. Он смел коленом с дороги распяленную Евдокию, облокотился и смял Третьего, так что тот зашатался и со смертным стоном рухнул на четвереньки, - и вдруг широко улыбнулся Сашке и Лизе. Брат обернулся. За его спиной на стене раскачивался на одной петле цирковой портрет шимпанзе в кружевной юбчонке, с откусанным наполовину бананом, - его-то и приветствовал грузный свояк, протягивая смолистую пятерню к своей домашней иконе. И тут все загалдели, обрадовались, затарахтели и засудачили, перебивая друг друга, выражая признаки ослепленного счастья и гостеприимства, а Президент тускло смотрел со своего высока на эту живенькую компашку и напряженно что-то соображал, незаметно  прислушиваясь к приятному хрусту - калеча Завхозову руку.

...........................

 

Со стороны детской доносились заливистый колокольчик смеющейся Лизы и баритональное бормотание  сытого шимпанзе. Изредка вскидывался жалкий тенорок Веника, не согласного с установившимся диктатом и необязательным отходом ко сну по стрелкам часов его дорогих подопечных. Президент отодвигал миску с лакомством, сально фотографируя взглядом разбросанные по ковру кукурузные зерна, красные-желто-зеленые мятые перцы, матовый лук-порей. Лиза причесывала на жирный пробор длинные президентские баки, а также растущие от переносицы угольные его усы.

 

-         Путанчик, ты хочешь кушать? – без конца восклицала Лиза, поочередно указывая на картинки и на раскиданную на лужайке еду, и теребила мохнатые пальцы.

 

Обезьяна капризничала или не понимала, ей полагалось объяснить все это знаками глухо-немых в третьем лице: 

 

-         Хотят, едят?

 

Важную азбуку Саша и Лиза, тренируясь друг на дружке и на подопытных, послушных игрушках, одолели вдвоем по учебнику, который Президент настойчиво  вырывал  из рук и зашвыривал в паутину домашних джунглей.

Впрочем, Путаний  уже мог последовательно запоминать и использовать арабские цифры - наблюдался прогресс - и все чаще он бил кулаками один о другой – просил ближних о всяческой помощи.

 

-         Лиза, - отвлек ее брат, -  он вчера ощипал нашу пальму. А ты знаешь, что у них кто питается фруктами вместо листьев, то у тех больше мозг по размеру? Им подсчитали, посмертно, я в справочнике прочитал. А что вот у этого?.. Да не давай ты ему конфеты, сама лучше ешь! – Саша небрежно кивнул в сторону шимпанзе и горделиво расправил плечо, выкатив напоказ радостный мускул.

 

Лиза обиделась за питомца, поджала из вредности губы и промолчала.

 

-         ...Путаний, как будет: цветок? – упрямо заискивала сестренка.

 

Президент обвел жидкую публику сонным злым взором и жестами произнес:

 

-         Вонючий!

 

Лиза захлопала в ладоши от удовольствия и ухватилась за коричневый согнутый палец. Обезьяна закрыла лапами свои лысоватые уши, как это обычно делают гориллы в глухой депрессии.

 

-         Путанчик, а как мы ругаемся, дорогой?

 

Президент вяло задумался и символически показал, фыркнув и отдуваясь:

 

-         Туалет. Дьявол.

 

Лиза от восторга зарделась. Она и сама позабыла, что у них дома первое называлось уборной, а вместо второго взрослые в присутствии младших произносили облегченное шут и дурак.

 

-         Так ты скоро сможешь давать пресс-конференцию! Ну, на сегодня – все. Слышишь, как Веник сердится? – шепнула Лизочка. - Всем на боковую, пора теперь спать!

 

И она прильнула к выпяченной груди юного идиота, отрыгнувшего апельсин, проглоченный от жадности после ужина вместе с масляной шкуркой, и заправлявшего все это обратно перстами в отверстую грязную пасть.

.................

 

-         Вероника, Вы незабудочка! Ви роза! – Веник захлебывался в пустом коридоре, прижав к колотящемуся сердцу ее ладонь. – В красавицу розу влюблен мотылек, Он долго кружит над ней... Это сам Хайне!.. И принцессе чуть дыша принц подносит незабудки, чтоб завяли через сутки... турум-пурум-бурум. – А это уже Ваш преданный я... Послушайте, снизойдите! Я больше не в силах ждать и терпеть такую неопределенность. В сердце клокочет и возрождается Бах, ор+ган рыдает и бьется, бравурный и нежный Моцарт перебивает упоение смерти! Мы вместе бежим, и я, как рыцарь и Ваш Орфей, посвящу Вам всю мою жизнь... в астрономическом однолинейном времени - только бы вырваться!

 

Вероничка прикрыла слабеющими пальцами с приклеенными ногтями перекошенный болью, резонирующий Веников рот.

 

-         Ну так решайтесь! Теперь – или никогда! – простонал одержимый удушаемыми страстями Вениамин Маркович, чинный и непререкаемый в быту гувернер.

 

В конце коридора протяжно скрипнуло. Это Завхоз, Ульян Ильич, ошалев от бессонницы, решил на ночь проверить сохранность сургучных печатей и пересчитать вверенное ему добро – залог здоровья и умственного развития самого Президента Снегании. На его шее колыхалась связка амбарных ключей, тянущих книзу блестящую лысину и сдвигающих хилые плечи Кладовщика. Он пощипал узенькую бородку и картаво упредил самого себя шепотком:

 

 - Вот, брат, такое значится дельце...

 

И, озираясь пугливо, поскребся по коридору,  вздрагивая от собственного старческого дыхания и прижимая к сердцу перевязанный локоток, обиженный самим его-Президентом. Локоток по погоде заныл, а еще больше – от ужаса увидать в потемках скошенные внутрь глаза Самого, - и неверующий дотоле ни в черта, ни в дьявола, ни в лешака Завхоз, Ульян Ильич, холодея, перекрестился на дрожащее в невидимом в лабиринте здания поднебесье детское тельце луны.

 

Веня и Верочка прислушивались к затихающим шаркающим шагам. Лица их панически соприкоснулись и губы сблизились. И тут же порскнула другая дальняя дверь – стародевичьих покоев безродной горбуньи, брезговавшей снотворным снадобьем и предпочитавшей рюмочку на посошок. Веселящаяся и встрепанная Дуняша, прихватив тапки с бутылкой под теплые мышки, собиралась навестить необузданного своего питомца, не страдавшего, впрочем, отсутствием аппетита ни в полночь, ни днем. Босыми ногами прошлепала Дуся в зверинец, где за серебряной дверцей почивал – или бодрствовал – и ее Президент.

......................

 

Дусе ни разу еще не приходилось идти под венец или даже об этом помыслить. В деревушке Верхняя Мышь только она да соседский Вася-ударенный народились низенькими – от горшка два вершка, голыши - их обоих так и дразнили, закидывая булыжниками и норовя исподтишка ущипнуть. Васю колхозные ребятишки зазывали в лесок, обещая сладкую ягоду или жеваную карамель, и он тянулся понурившись, нехотя, как молодой бычок, и мычал перед дождиком. Взрослые сверяли по Васе погоду и загадывали на урожай, и если прогнозы сулил Вася неважные, то били палкой и заставляли в песок выплевывать из-за щеки спрятанную на длинной слюне конфетку. И тогда Вася плакал слезами, а так - не умел.

В осиновой рощице, куда посылали детей по грибы, ставили Васютку в осоку и говорили страшную сказку, как высокие папоротники ночью цветут и удавливают отставшего, и что нужно сорвать оранжевую его круглую ягоду и накормить ею дохлую кошку, которую еще где возьмешь, - и тогда лес отступает. У Васи набухало под горлом, он сжимал кулачки и что есть силы держался. И тут кто-то из старших мальчишек, хихикая, палкой указывал Васе в штаны и, заглядывая в мутные глаза его, спрашивал: - А что здесь у тебя, покажи? Не сойти мне с этого места, разрази меня гром, после мы тебя из чащи дремучей да из трех сосенок выведем и бабушке с дедом воротим!

 

У Васютки там было розовое, только он сам не глядел, пока они трогали и переворачивали на расстоянии. Он скорей забывал про все эти страхи, но в груди что-то сдавливало,  саднило, и неприятный холодок сквозил между  лопаток.

Иногда после этого, когда разбегались ребята с визгом и улюлюканьем по ближним дымящим избам, забыв о его существовании до следующего прелого грибного похода, Дуся вытирала подолом Васины щеки и нос и провожала к бабушке, держа его за худую липкую руку.

А на майские праздники, когда превратилась Дуся в девушку-коротышку, и купили ей наконец сарафан с карманами и тесемками для оживающего скворцами да муравьями звонкоголосого лета, Васю загнали в лес пинками-угрозами местные озорники, и он долго бежал, - говорили, что двое суток, потому что нашли его тельце далеко за нижнею балкой, - и петлял он от ядовитых папоротников, и ноги стер в кровь босиком, да так и замерз на брусничной оттаявшей кочке, свернувшись калачиком. Закатали Васю в газеты и унесли навсегда. А Дуся – осталась.

 

ГЛАВА 2. БАЛ.

 

Иван Иваныч понуро играл под столом в крестики-нулики. А точней, это были плюсы и минусы, некоторые ходы все никак не удавалось решить. Андрей Дмитрич прикуривал, гасил, плевался кровью и тер переносицу, что означало ту стадию болотного зоревого рассеяния, когда за верхушками редких елок, заломленных, чтобы не заблудиться клюквенному мужичку в сапогах по самое то, зазывало в пятнашки и дурило одинокого дачника белое солнце.

 

-         Яник, давай еще по одной, а то не идет, - наконец произнес Консультант, в очередной раз вытряхивая полную пепельницу и возвращая с полу бутылку Столичной.

 

Все же они постоянно боялись, перескакивали на азбуку глухо-немых и каждый раз для начала искали подслушивающие устройства, вмонтированные в шкафы микрофоны и датчики. Консультант нагнулся опять, не очень уверенно вытянув из-под ковра проводок, не учтенный им ранее.

 

-         У тебя огурчики есть, закусить? Я не могу так, - жалобно откликнулся Третий, комкая лист и тревожно вздыхая.

 

-         Анекдот идиотский слышал? - из-под стола ответствовал внешне суровый Андрей,  щелкая ножницами. – Динамит с проводами, рядом таймер. Остается секунда, сапер перекусывает красный провод. Голос за кадром: "Когда вы перекусили, Орбит освежит ваше дыхание"... ха-ха. Так, дорогой, что там у нас остается? – Его шишковатая и уже седеющая на висках голова  вынырнула на поверхность. – С банкетами все понятно, выучит краткую речь. Ну, хотя бы приветствие. А чем мы заменим сауну, например?  Ему же там жарко при всем параде-то, в шубе? Плавать они хоть умеют? – задумчиво наполнил рюмку Андрей и протянул Ивану. Рука предательски дрогнула, и он опять расплескал. -  И на яхте тоже не сможет, подозреваю. Опрокинет – и пруд вскипятит... Ну, а  теннис хотя бы, как думаешь?.. Дернули, Вань. За успех всего предприятия!

 

Жирная и уже теплая водка тоскливо пробулькала  и залила подбородок Третьего. Придушенным голосом он проворчал:

 

-         Теннис – это пойдет. Если большой, под стать Президенту. Потренируются с Сашкой, - да мой все на роликах...

 

-         Яник, вернись! – Угрюмо вставил Андрей. – Только давай без коньков и   велосипеда, а то – ну хоть шапито открывай! - Алло! Это цирк? – изменившимся голосом передразнил он, вскинув кадык. -  Я умею глотать шпагу длиною в метр!
- Чудесно! Но, видите ли, вы десятый шпагоглотатель, позвонивший сегодня по этому телефону.
- Да, - опять картаво пустил петуха Консультант, - но все дело в том, что мой рост 90 сантиметров!..
 Тут не знаешь, как дипломатам-то цивилизованно перевести имечко, на которое он откликается: Путаний – это же просто мат на всех европейских!..  Так, Лизочку – секретарем-референтом, годится? Слушай, ты Дусе скажи, чтобы мясо ему не давала! А то вдруг он во вкус войдет? Тогда нас всех загрызет, еще и оближется. Бананов Завхозу хватает? Мы апельсины в бумажках подкинем, пусть он не беспокоится. Хотя поставлял их Израиль, а все церковные да царские земли мы там уже разбазарили, обменяли на цитрусовые, - знаешь, что на самом деле никаких марокканских фруктов у нас не было никогда?.. Отношения не ко времени не испортить бы, еще чуток подождать... Всякой полезной ботвы мы тоже подбросим. А доктор Вышинский что говорит - как манекен, акклиматизируется нормально?

 

Третий кивнул. И почему-то заплакал, по-детски размазывая слезы по серой физиономии.

 

-         Яник, да ты не робей! – участливо наклонился к нему Консультант. – Я же с тобой! У соседей-славян президент вчера присягнул, так ты в курсе, он восемь лет отсидел за изнасилование сербской девочки! Ты видел его, страшно промолвить, - лицо?.. Что журналистам он спьяну-то наболтал? Обязуюсь... гарантировать  свободу и права человека! Слыхал? Наш хоть не обязуется. И то уже повезло! А я вот тебе лучше огурчиков...

................................

 

Увечная Дуся открыла посеребренную, как на кладбище, дверь и шмыгнула внутрь, стараясь не звенеть о решетку бутылкой и не потерять по дороге домашние тапочки.

Обезьяна посапывала на полу, проигнорировав гору пуховых перин и не выключив  фарфорового китайского ночника с изображением царской птицы павлина.

 

-         Эй, давай-ка мы выпьем, голубчик, на брудершафт! – принялась расталкивать мясное чудовище уже крепко поддатая Дуся. Со времен своего розового детства она никогда уже и ничего не боялась. Впрочем, это могло проистекать и от незнания еще более извилистой и хищной, как смертоносная змеюка под вздыбленной чешуей, мачехи-жизни...

 

-         Слышь, мартышка, – не унималась кормилица, чокаясь носом с бутылкой, и, морщась, отхлебывала  еще. – Обезьяна обязана без боязни, бу-бу-бу, парарам... Давай что ль анекдот я тебе расскажу? Ты трепаться не можешь, а вот все понимаешь!.. Слухай сюда. Новобрачная напряжена в первую ночь. К ее изумлению - ничего не случается. На вторую ночь – и опять ничего. В третью она ругается с мужем:

-         Если не трахнешь меня, дорогуша, то я приведу себе с улицы мужика! И при том настоящего!
Он, с сияющими глазами, ей отвечает:
- Классная мысль! Прихвати и мне одного!..

Да ты и не слушаешь?! – разочарованно пропела крепкозадая Дуся.

 

Она закрыла хохочущий рот и наткнулась, как на узкие лезвия, на вперившиеся в нее сверлящие очи, изрыгающие пламя священной ненависти разбуженного животного. Шимпанзе выпрямился во весь рост, обнажая грязный нарост голого копчика. Перед горбуньей возвышался наиболее крупный, специально отобранный экземпляр рассерженного и готового к бою примата. Протрезвевшая Дусечка мелко перекрестилась. – Свят, свят! – и, шевеля беззвучно губами, протянула ему потной рукою бутыль.

 

Человекообразный Президент понюхал и облизал тонко хрустнувшее стекло.

 

-         Стой, подожди! – закричала нянька, забыв всяческую предосторожность. – Добро не разбей!.. Да не пролей ты, дурной!

 

Запах никак не напоминал ему ни сочные плоды и лесные орешки, ни молодые нежные листья или мед диких пчел, к которым его приучили. Шимпанзе издал громкий счастливый звук и, закатив без рук, как циркач, надтреснутое горлышко в рот, одобрительно похлопал съежившуюся Дусю ладонями по плечам и вздутой спине, что обозначало не иначе как жизнь упоительна!

.....................

 

Через полчаса на пуховых перинах с павлином лежали обнявшись и, дирижируя, пели снеганские песни просветленная Дуня и расслабленно нежный Путаний, которого мама в детстве звала просто Пу, потому что он был пушистым и ласковым малышом, и вообще ее первенцем. Мама делилась с ним пищей, всегда отрывая куски и протягивая шалуну; и после долгих разлук он бежал ей навстречу, тихо вскрикивая от восторга и предвкушая душистое и молочное, шерстяное тепло ее тела.

 

-         Нет, ну так не пойдет, - щебетала карлица-Дуся, - будем учиться закусывать. Где тут твои бананчики?

 

И она отвернула трещащую шкурку перезрелого лакомства, засунув в искрящийся смехом рот как раз половину и округлив свои мокрые вороватые губы.

Путаний забился от наслаждения, как случалось когда-то на материнских руках.

........................................

 

Доктор Вышинский задумчиво запихивал холеные пальцы в ноздри и качал маятником-головой. Что такое?! Откуда немыслимый прогресс в обучении? Мерзкая обезьяна в малиновом фраке собирается на концерт под руку с Вероникой и произносит при этом Ах, голубушка, отчего снеганские театры не ставят  оперы Моцарта, за четверть века - только Свадьба Фигаро, вот и все?!

Ну положим, аберрация слуха плюс зрительные галлюцинации (доктор потрогал свой лоб, тикающий как метроном, и вернул пальцы на привычное место), фраза произнесена гувернером Вени... Вени...  тьфу, Маркочем Веником, - но все же – новоснежский пиджак, царская ложа?! Шимпанзе вообще объясняются только знаками в группах, где меньше ста обезьян, потому что боятся опасности!  В стае, добывая на воле корм, оставляют вехи из сломанных веток, как дорожные знаки, чтобы не потеряться, но все ж – ни гу-гу! Да, четыре таких экземпляра научились общаться при помощи компьютера, одна мартышка даже устроила пресс-конференцию по интернету, вопросы для обезьяны переводили, а машинистка печатала дебильные, следует полагать, ответы. Но наш! Форменное и фирменное безобразие, так никуда не годится! Даже диверсия, разрешите вам доложить!

 

Господин Путаний  приблизился к доктору, переваливаясь, как беременная или пингвин, и небрежно вернул ему недопитую... чашечку кофе со льдом! Мать честная! А потом обернулся и палец с полированным когтем тоже засунул в ноздрю, словно в сквозную нору! Доктор Вышинский с бешенной скоростью принялся обтирать о штанины вспотевшие ладони, о вспотевшие штанины – ладони. Или наоборот. С тех пор, - отметим, забегая вперед по привычке, - он уже никогда не использовал руки не по назначению, как будто их ему просто могли отрубить. Обыкновенным  резным топором, как при Иване Четвертом.

...................

 

Саша и Лизочка штудировали видеозапись – Путинский брат, Канзай делает укол плюшевому медвежонку и одновременно чешет в затылке, что обозначает затруднительную для него ситуацию. Вот неумеха-Канзай затопал ногами, осердясь и расстроившись; схватился за палку, желая наказать призрачную неудачу.

 

-         А мы и не так уже можем! – захлопала Лиза в ладоши, перевернулась на ковре на впалый живот и по-детски поболтала ногами в воздухе в разные стороны.

 

Саша вытряхивал себе на макушку экзотический мамин гель, от которого стриженный бобрик становился дыбом и застывал стеклом дня на три. – То, что и полагалось по последней мальчишеской моде. При этом ролики Саша снять поленился, испортил персидский ковер; но он знал, что спишет все на Путана, а тому разрешат, - никому и в голову не придет трясти перед их высочеством указательным пальцем и виноватить. Правда, иногда что-то шепчет себе под нос встревоженный гувернер, мама в ужасе прикрывает глаза и хмурится папа, а вечно пьяная Дуся, наоборот, стала хамить и даже выбросила Сашкин скейт из окошка. Повезло еще, не раскололся, – недолго было лететь, - а то бы, а то бы... Саша сжал кулаки, представляя себя боевым комиссаром, и выкатил мускул. Впрочем, он знал, что по отношению к мартыну поступает несправедливо, но на то были и другие причины, - книжки Сашка читал. Обитают на планете всякие выродки – койот спит со всеми, включая своих дочерей, и жрет мертвечину; змеи, хоть в сказках такие уж мудрые, а перепробуют и мужское, и женское население для будущей кладки, - пока еще разберутся! Но есть же и волки, совсем моногамные, верные семьянины, прямо как наш папан! А знакомая львица Джемайма и новорожденный ее Дымок?.. Эта тема сильно тревожила Сашку, особенно по ночам. Почему они выбрали именно обезьяну?!

 

-         А классную игрушку нам подарили! – пропела Лизочка. – Лучше, чем твой мифический вертолет! Если шимпанзе обучить, то можно играть в войну или в куклы. Правда, Пу сломал моего негритенка и разорвал новенькую манишку, но зато ему нравятся Барби! Вот, посмотри!..

 

Ее рука остановилась на полпути: через дверь поздоровался  азбукой морзе... ну конечно же, Андрей Дмитрич, потому что больше никто никогда не стучит, или стучат друг на друга, -  потрепал по затылку Сашку, чтоб не нарушить взвившуюся на двойной, счастливой макушке прическу, - оценил работу, а то! И присел на корточки возле притихшей Лизы. Андрей Дмитрич продекламировал доверительным шепотом зимний отрывок Онегина, сбившись при этом два раза, и мечтательно произнес:

 

-         Лизочка, ты не забыла ли за учебниками, как выглядит морозный дым над избой, как он клубится? Облака розовые, иней ты еще помнишь? Почему бы нам не покататься на лыжах или санях с бубенцами? Послушать малиновый звон. Можно проведать Фенечку, посидеть у открытой печи, молока натопим в глиняном горшке, картошки спечем на углях. Как ты на это смотришь?

 

Лизе стало неловко за сентиментального и смущенного Консультанта, ему это жутко не шло. Зато оживился Сашка:

 

-         А мне разрешат на коне? Я бы верхом!..

 

Он переключился на канал чечевичников, помахал было в воздухе воображаемой саблей, перезарядил мысленно помповое ружье, но весело не становилось, рука опустилась сама, и Саша скороговоркой спросил:

 

-         Андрей Дмитрич, это же вроде страна в стране? Почему мы тогда в них стреляем на их же родной земле? По радио песню гоняют - Хотят ли снежники войны. Значит, правда хотят?

 

Консультант обреченно потер переносицу. Он ли не знал ответа!

.........................

 

В сумерках Лиза сидела перед трюмо и размышляла, не срезать ли локоны. Ну и что, вот и отлично - всем им назло. Вот заболею, умру – они будут жалеть и плакать, да поздно!.. – Лиза надула губки и пока не могла решить, стоит ли ей разреветься.

Я помогла заколоть воздушную прядку и говорю:

 

-         Папа расстроится, смотри, как он быстро сдает. И сама сразу станешь, как все; помолодеешь к тому же – куда тебе, в шестнадцать-то лет, глупыш?

 

-         Сейчас это модно, у подружек в классе тоже короткие стрижки. А маме все безразлично. И не заметит, у нее теперь новый роман... Это же просто разврат, при живом заботливом муже! Какой мне пример подает! Ты видела ее этого... принца?

 

Я ножницы отодвигаю и отвечаю:

 

-         Лиза, ну и пускай, теперь ничего не изменишь. Что у нее было в жизни? Сонаты с романсами, да побрякушки на шею? Отец твой, подмятый  и полузадушенный службой? Веру девочкой выдали за него как за успешного карьериста, и без смотрин, - просто взяли-сосватали, как маленькую Арину Родионовну, вам в школе читали?.. Может быть, хоть о н и теперь эмигрируют, если успеют. - Культурная страна, если б можно не думать о газовых камерах, - поэзия, музыка, философия... Абажуры из детской кожи – не знаю, как замолить, - но фашисты не жгли хотя бы своих по возможности... Не то, что наши. Ты слышала слово анафема?.. – Губы мои задрожали, нельзя вспоминать, но как забудешь, имеешь ли право?! - ...Американская Рита смекалистей и дальновидней тебя, – вон как за маму боролась, а вы же ровесницы!.. Вдруг о н и вытащат как-то тебя и отца? Гувернер серьезный, п о р я д о ч н ы й. Или он только честный? (Твардовский так говорил). Пока тебе нужно учиться. Но отсюда все равно же придется бежать!

 

-         Не с Андреем ли Дмитричем? – презрительно улыбается Лиза. – Он  древний, больной, и глаза у него разноцветные, я их боюсь. Он цепной, как Дружок перед миской! Да еще его комплексы – обиды, вины. О т т у д а, - страшно округлив синие, будто апрель на снегу, глазищи, зашептала Лизок, - все равно возвращаются зэками,  это же на всю жизнь, как ты не понимаешь? Или вообще никогда не приходят, - как с фронта, с любой войны, - они там навсегда остаются, а движутся их фигурки, солдатики Сашкины оловянные, куклы - за веревочку дернешь или перчатку наденешь... Сколько осталось Андрею вашему после пыток, сухих голодовок, психушек?.. А боролся – скажи мне, за что? Что-нибудь изменилось? В Чечобыле – слышала? – перестреляли радиоактивных кошек-собак, на второй день после выброса, и на мотоциклах носятся - мародерствуют в брошенных хатах, - зато помирают с музыкой. Целый оркестр!.. Похоронный, естественно.

      И вот здесь моя настоящая родина! Ты же сама и учила. Дым отечества!

      Больше нигде нет березок и золотой осени, белых ночей и мостов

      разводных, - а я к ним привыкла! Мой Лизочек так уж мал, причем на

      нашем рояле, где я знаю каждую трещинку! И лебединого балета нет,

      Пушкина, нашего всё, всех, всего... – Лизка запуталась и сама на себя   

      рассердилась. - Скажешь теперь, что не так?!

 

-         Осень в Нью-Амстердаме цветастей твоей, не повторяй чужих глупостей. И мосты в Европе разводят. Только их больше! И разные. Есть такие, как для мышки на лодке, - никому не пролезть. Балет у нас французский, литература английская, музыка, не к ночи помянута будь, немецкая, вырастешь – во всем разберешься, только бы захотеть. А как можно бросить умирающего, героя, который к тебе еще и трепетно так относится, я вообще не пойму! Он тебя вырастил, он твой друг, диссидент, он одинок и несчастен, а что глаза разноцветные – так еще веселей. Ведь самой же смешно, - эка невидаль!

 

-          У меня теперь дело, я должна Пу воспитать. – Лиза потупилась и зарделась, почувствовала это сама и отвернулась от зеркала.

 

-         Слушай, ты понимаешь, что твой ученик – о б е з ь я н а ? Только что спрыгнул с ветки, да зацепился навеки, на ней и останется! Природу не перевернешь. Дедушка Крылов что говорил? Я удавилась бы с тоски, Когда бы на нее чуть-чуть была похожа...  - Зеркало и обезьяна, вспомнила?

 

-         Кто Обезьян видал, те знают, Как жадно всё они перенимают... – Обезьяны, - парировала Лиза. – В последних изданиях - хоть чуть, чтобы ты знала!

 

-         А как же духовное, не биологическое потомство; нравственность, античные искусства, - ты же музыку сочиняешь, в конце концов? Смотри, не переешьте оба зеленых бананов! Вот я тебе зачитаю сейчас наугад, - как в рождество мы гадали. – Я сняла с полки книжку про шимпанзе. - Объектами их охоты бывают карликовые свиньи, мартышки, молодые павианы. Нередки случаи каннибализма – поедание собственных детенышей. Лиза, приди в себя!

 

-         Да, зато там написано, что при встрече они молча кланяются! – заплакала несчастная и искренняя моя русалочка.

 

...Лиза схватила флакон духов и как бросит их в отражение! Тоненький звон, осколки, как фейерверк, помрачительный запах роз. Я постояла еще, но Лиза меня не слышала, не обернулась, и я ушла...

Нельзя было тогда уходить. - Прости меня, Лизочка.

...................
 

Дуся водила бананом между угольными сосками Путания. Ему это нравилось. Еще приятней было примерять новые галстуки, напяливая их на ноги поочередно – с пальмами, игральными картами, созвездиями, дональдами и даже львятами вроде Дымка.

 

-         Пуся, скажи щекотать и еще!

 

-         Запросто, - отвечал Президент, тычась в ее бока и вообще обожая щекотку и всяческие прикосновения.

 

Дусечка удивленно вскинула стрелочки-брови. И они уже не возвращались на место.

 

-         А я тебе анекдот расскажу, ты поймешь?..

 

-     Лучше я тебе свой, прочитал в интернете, - а вообще, давай-ка малину менять, сколько мы будем сидеть в этой клетке?! Мне тут не катит. Ну так вот слушай, гирла...

Ковбой лежит с девушкой. - Милый, - вопрошает она, - что ты будешь делать, если в дверь постучат?
- Как что? Распахиваю окно, выпрыгиваю и попадаю точно на лошадь, которую я оставил под окном.
- Да ведь здесь несколько этажей?
- Не волнуйся, я никогда не промахнусь мимо седла.
 Раздается стук. Открывает ковбой окно и со свистом выпрыгивает. Девушка отворяет дверь. На пороге стоит мокрая лошадь.
- Извините, - произносит кобыла, - на улице сильный дождь. Передайте моему хозяину, что я подожду его лучше в подъезде.

Ну, как тебе? – зверски расхохотался Путаний, сгребая онемевшую Дусю в охапку и скаля клыки.

...................


Саша с опаской вглядывался, как Президент набирал слова и предложения на компьютере. Замшевой перчаткой ткнул он в картинку:

 

-         Смотри, парень, есть шимпанзе-переводчица для собственных мамы и сына, у нее словарный запас – три тысячи... А эти вот, - он кликнул мышью и задрал гигантскую челюсть, скосив на нее оранжевые глаза, - сплетничают в сети о своей же подружке. Гы.

 

Саша пригнулся к экрану, - все было точно.

 

-         Повторяют голосом фразы, - так что не только я! – Президент выпятил грудь, опрокинув клавиатуру, и похлопал себя по расхристанному животу. – Лизка читала мне Пушкина, - крутанулся он на вертящемся стуле, - так прадед его, Ганнибал, тоже вроде бы камерунский, а значит, земляк и кум!

 

Склеенный ежик нехорошо шевельнулся у Саши на голове.

 

-         Так у вас и СПИД уже пять тясяч лет, между прочим, - робко вымолвил Саша, незаметно отодвигаясь.

 

-         А не надо было нас убивать и жрать, не заразились бы, твари. Кстати, СПИД от камерунского шимпоедства пошел, охотник черный не промахнулся. – Путаний взглянул с тоской на портрет на стене, где питалась бананом прелестная циркачка в короткой юбчонке и сексуально постреливала медовыми глазками и ягодицами. – Партия не ошибается никогда, - почему-то прибавил Пу и стукнул кулаком по секретеру. – Пшел вон, жалкий смерд!.. Стой. Вернись, раб, припади к перстам - и на колени!

      ................................................

 

В сиятельной квартирке царил полный переполох, все счастливые семьи... Но оставим эту премудрость на совести маститого классика, - ему с того света видней. С наших снеганских вершин – тогда все еще были счастливы и по сравнению с будущим - тем, что всегда впереди, и по срав+нению... Сашок с красными от унизительных слез глазами запутался под сталинским потолком в лианах и раскачивался уже битый час: Путаний отдавал ему снизу распоряжения и деспотично учил обезьяньей смекалке и ловкости. При этом он запер дверь и не позволял прошмыгнуть даже мышке, если б она имела неосторожность завестись однажды, как грязь, в этих безумных покоях. Переговоры вел доктор Вышинский с набранным шприцем за лацканом, вторая его рука перманентно была занята негосударственным делом, - рылась в Мусечкином душистом белье. Помощник-пышечка, бе-э-э, прятал в штанине хитроумное устройство для сильнодействующего снотворного. Все сделали стойку.

 

-         Приготовить мне скипетр и державу! – орал Президент, накрутив на кулак лиану и поддергивая ее во все стороны, - западло переселить вас в зоопарки и цирки, сами себе их будете строить, корчевать баобабы, бабаё..., - ввести лингвистическую реформу прямо сейчас! Казнь с двенадцати лет в Снегании пошто отменили? Вернуть, как в 1935-м! Последнего царевича застрелили  тринадцатилетним, а ваши выкормыши незрелые - лучше? Развели детский сад, понимашь. Никаких привилегий! Все узнаете императора Шипу! Высшее командование – расстрелять! Оппозицию правящей партии – на урановые рудники, сей же момент! Только даром хлёбово хряпают. Бей чужих, спасай лохматых! Вперед, к шимпанизму!

.................................

 

Среди урезонивающих толкачей и льстивых просителей отсутствовал только один квартирант, - душечка Ульян Ильич, Кладовщик. Днем тихий старичок отсыпался, потому что ночью безбожно мучил его обиженный Их Высочеством локоток, да еще и ныл к непогоде, а как раз установились в Снежовии затяжные дожди, под окном пузирились лужи и смачно пахло перерезанным колесом автомобиля розовым дождевым червяком с белой, распяленной как на кресте сердцевиной. Это недоразумение часто случалось теперь и после скрипящих снегов, и тогда прекращались томительные, словно зубное нытье, метели и начиналась солдатской дробью и грохотом водосточных труб ледяная капель, отрывая фалангами жесть и унося мутным потоком, перекатывая по выбоинам и вздутьям асфальта искореженный металлолом. Доктор Вышинский прописал немощному Ульяну Ильичу редкое снадобье, составляемое из вытяжки фруктовой и овощной, очищенной от тугой серединки, а где же купишь в магазинах Снегании всю эту пернатую и перистую, как облака, невидаль? - Разве что воровать у своих, страшно подумать! - Лучше бы я припасал скоропортящееся добро интернатским сироткам, а на себя – не смогу, отрубите мне палец, - оправдывался перед Богом бледный Завхоз, подражая отшельнику. И, однако, придумал он хитрое, апельсинчики с матовым фиолетом гнильцы обрезывать и варить до торжественной патоки,  яблочной кожурой и огрызками набивать сахарную бутыль до гудения, косточку манго выпаривать до волосатости, а резиновую перчатку – руку Кремля – натянуть на горлышко будущей сивой,  крупчато-сливовой бражки, - немного синильной, да очищенной при взбалтывании перламутровым ячменем... А Президенту усилить калорийность питания за счет расширения списка продуктов иных, более человечных, апробированных за тясячелетия, и минздравом одобренных наверняка. Жить натуральным хозяйством! Подсобку открыть, крюки забить в потолок, погреб проветрить, антресольки выстелить мхом и еловыми лапами.Что же такое зайчишка? – думал, крутясь от бессонницы и выщипывая сухую бородку, Завхоз. Это домашний кролик или такая же кошечка, в темноте ведь не отличишь, под радужным чесночком? Очень полезное мяско, если стушить его в толстостенной латке. А сколько же драных тигровых кошек нужно одной Снежовии, и так уж по две на семью?!

Ульян Ильич оборачивал поясничку бабьим пуховым платком, укладывал локоток на подушечку-думку, и наконец засыпал чутко и радостно в птичьих старческих грезах.

Через неделю совестливый Завхоз определился с разрывающей его нетвердостью, заварил жидкий чай и подкрепил сахаристым лимончиком угасающий свой азарт, и теперь на мокром рассвете, пока все еще спали, принимался он за труды во имя  благополучия да процветания Будущей Власти. Беспризорники натаскали ему мешков, где вначале сипло мяукало, а потом перестало и вовсе, угомонившись. Голубой примусок старика держался исправно и суетно, немного, правда, коптил, но старикашка его так прикручивал, чтобы было тепло и светло, и что-то там бормотал, потирая над вкусненьким паром слабые стылые пальцы.

...............................

 

Доктор Вышинский, сам не догадываясь о том, убедил Ульяна Ильича, Завхоза, в правильности его тайного выбора. Как-то столкнулись они в коридоре, доктор поинтересовался здоровьишком и хлопнул Кладовщика как раз по больному предплечью, так что искры посыпались – мало еще сказать.

 

-         Из искры возгорится пламя! – со значением пошутил военврач и поиграл коробком.

 

Старичок таинственно защекотал его возле уха:

 

-         Надя думает, я у Инэски, Инэсса – что я у Надьки. А мы, батенька, - работать, работать, работать! –  торжественно возвысил свой голосок Завхоз.

 

  А Вы слышали, мамочка, анекдотец? – ответствовал в тон ему врач. - Дайте-ка Вам расскажу. Запашок-то какой последнее время струится из-под дверей вашей спаленки!.. Вот мне и вспомнилось невзначай.

      На прием приходит больной и спрашивает:
      - Доктор, а мне потом можно будет сало?
      - Какое, нахрен, сало?! – удивляется врач.
      - Ну, в будущем...
      - В каком, нахрен, будущем?!

                  Так что поправляйтесь, родимый Вы наш! – рас+сыпался              

                  колокольцами опытный в подобных делах Вышинский и уже

                  размахнулся, чтобы снова приветствовать старикана, да тот

                  наклонился к веревочному шнурку, крест-накрест обвившему его

                  мятую щиколотку, чем, по совести, был к несчастью спасен.

 

  Такое вот, значится, дельце! – утешал он потом сам себя, шаркая и баюкая растревоженный локоточек. И видели бы вы, как блистали  его глазки-черешни впотьмах!

.....................

 

Президент восседал под пальмой на аляповатом троне, с трудом добытом с бутафорского склада удивленным хранителем, отхлебывал из гор+ла каштанового ликера и громовым голосом требовал от присутствующих петь на коленях Боже, царя храни! Хотя в нерабочее время он предпочитал группу металлик и собственноручно обвешивал Сашку цепями со всяческой свастикой.

Рукоположить – и рукоприкладствовать. В залу ввели послов-иностранцев для официального оглашения новой государственной религии позднего шимполита – триединого шизоизма, перцем приправленного по поводу непорочного зачатия, как отныне неактуального в наших священных краях. В общую веру обращались шизоксы, шизяне и шимпанзеи. Обольстительные шимпанзейки от греха подальше в церковь не допускались, но +дома - !.. Возле распятья, прислонившись друг к другу, в мире покоились раскрашенные манекены – свергнутый Бог-отец; исколотый и пропахший лавром, как постные щи, Христос; объевшийся арахисом Магомет, собравшийся проговорить стихами, да ему равнодушно заклеили рахат-лукумовый рот. О, высшая сила, великие боги! Аминь. Или амен.

На симпозиуме предстояло также определить принципиальные различия шимпанизма и шимпаизма, а кроме того, научно обосновать великий шимпизм, дело будущего и нашу светлую цель. Одновременно высочайшим соизволением очищалась родная страна от загорелого населения – в знак протеста против продегустированного однажды синезубым дикарем Камеруна путанского предка, коему при торжественных обстоятельствах, как раз нынче, открывали недоеденный мраморный бюст. Посреди залы был разложен костер для символического сжигания игрушечного негритенка в кукольной рваной манишке.

Император блистал эрудицией. Притянув узкоглазого дипломата за пуговицу фрачка, он дудел ему в опаленное жестким дыханием ухо:

 

-         Нет, ну ты послушай, косой! – Правда ли, что Билл Гейтс - самый известный человек не Земле?
- Нет, самый знаменитый человек - его мать, её вспоминают чаще!

...А, каково, сенсяй?!

 

Посол безмолвствовал... То ли именно это и не понравилось Президенту, а может быть, ему просто было лень далеко ходить, только император всея Снежовии расстегнул парадные брюки на детских помочах – и торжественно помочился на изумленного варварским обычаем иностранца. – Знай наших!

Золотая струя окатила и приближенных снеганцев, как знак невиданной доселе милости, и рассыпалась миллиардами мелких кремлевских звезд на мундирах друзей и фраках врагов.

Президент не терял бдительности. Сводя и щуря медовые зенки, замаскированный палач широко улыбался, и близкий плач уже было не перекрыть жиденьким аплодисментам...

 

-         ...А теперь – все дружно танцуют! (Пьют, едят, – проверил себя прилично клюкнувший ликерчику Пу, - все правильно, в третьем лице, множественном.). Белое танго, дамы приглашают кабальеро!

 

И он плотоядно облизнулся, хотя не очень хорошо еще разбирался в том, что же это такое. Он крови еще не вкусил.

.........................

 

Лизочка в парижском шелке и тюле, расшитых блестками, речным жемчугом и полудрагоценными камушками, разноцветье которых так нравилось Пу! Глупышка с неизменным проволочным колечком на безымянном пальце! Чье-то чужое счастье в шляпке со страусиным пером и на запястье с веером старинной работы на узкой цепочке! Ты была неотразима, как первая влюбленность или гроза, заставшая врасплох на полянке. Это снежное  личико лучилось улыбкой, зубки посверкивали, облизываемые трепещущим языком! Солнечными зайчиками прыгали на щеках смущенные ямки! Ох, наша юность, ах, Лиза. Грациозные ножки плавно выстукивали в направлении несравненного Пу. Сердце сжималось приторно и стесненно екало при приближении к заветному па. Дамское танго! – захлебнулась от прилива неведомой страсти эта очень уж бедная Лиза – олицетворение здоровья, благополучия, молодости и грядущих ночных кошмаров неделимой снеганской державы.

 

Президент не лицезрел еще подданных своих балерин, неестественно полных в талии от неизменных бульбочки с булочкой за бутылочкой, - что ж еще грызть и сосать натощак перед пустыми прилавками, при опустошенных карманах и опрокинутых лицах родных дистрофичных сограждан? Он не знал и студентов – цветов своей жизни, светлого будущего снежовских наук, закатывающихся в долгие обмороки пред лекционными досками, носом в пухлый конспект. Не встречал он и путевых обходчиц в оранжевых куртках, бумажными рукавицами в солярке и дегте оттаскивающих ржавые рельсы, спасая пышущий больными выхлопами паровоз. Эх, велика ты, матушка раскидистая Снежовия! Не услыхать отмороженным ухом протяжный твой стон, не пересчитать твои косточки в звенящей комарами траве поясной, в палой листве, вознесенных в моленье сугробах, в твоей леденящей и судорожной крови! 

................................

Летом Лизочка на балконе фантазировала перед пятнистой, как белый бычок, луной о будущем своем первом вальсе в бальной зале с филармоническим хрусталем и мраморными колоннами, и плакала от неведомой доселе любви, вдыхая туманные грозди сиреней, упиваясь воздухом в ласковых светлячках и росистых бусинах невесомости. Как ей хотелось счастья для папы с мамой, и гувернера Венечки, и Консультанта, прокутившего на  партийных застольях  вихры и прокатившего в цепных лагерях удаль, - и даже для Дружка под забором, мотающего перебитой лапой пустую звенящую миску, и уж, конечно, смешливой Фенечке, и теперь уж заморской топ-проказнице Рите, и пестрой курочке, что так ее напугала! Как просила она за всех неизвестно кого, розовую эту звездочку, родное правительство, тишину, дыщащую перед самою грудью! Как желала их всех  бесконечно благодарить! Лизочка знала, что нужно тянуться к светлому и высокому – к Андрею Дмитричу, святому и беглому каторжнику со шрамами от обид, преобразователю окаянного завтра; к маме, выводящей меццо-сопрано визгливый и дикий романс; и, и... Но ей самой все не хотелось... А мечтала Лизочка распахнуть полуночные объятья навстречу убаюканной, полусожженной земле, разрыдаться от счастья, которое непременно обрушится; и внимать трассирующим светлячкам, влажной духмяной сирени, да тому, что сама она так нежна, свежа и, наверное, глуповата и неумела! Лизочка приставляла мокрые от слез кулачки к соловьиной шейке, лебединой своей груди и уже немножко замерзшим плечам, - и страдала так сладко.

...........................

 

Вениамин Маркович увлек Веронику подальше от рукоплескавшей трибуны и ошалелого от вседозволенности доморощенного оркестра, вскинувшего смычки и опрокидывавшего пюпитры. Его стальная рука прохладно скользила меж Верочкиных лопаток.

 

-         Вы незабудка, ви роза! – припадал на колено в танце сосредоточенный на сей процедуре Веник. – Звезда моя, Лорелея! Бежимте со мной!

 

И они проплыли, обнявшись, куда-то в светлую даль, так же предельно отстранены друг от друга. Серпантином накручивались то вальсирующие, то плясовые разухабистые круги – сдобный Помощник бе-э; Третий, ээ, ставший Четвертым; прячущийся за очками, всегда однорукий Врач; бледнолицый  вождь - дальнозоркий Консультант на  посту; Его лестная Светлость - и любезная Лизочка...

 

Андрей Дмитрич при сем незаметно шептал Четвертому:

 

-         Четвертушка, мы все пропадем, хоть бы и с музыкой. Наш-то проведал, что в тридцать седьмом в концлагерях и тюрьмах вкалывали двенадцать миллионов снеганских граждан. Миллион расстрелян, два умерли - доходяги. Каждый год арестовывали тогда вдвое больше, пытки официально были разрешены. Четвертинка, он хочет развить идею!

 

-         Сашка в школе проходит теперь – поверишь ли, Дрюня? – диалектический да исторический шимпаизм, основы шимпистско- шимской эстетики и научного шимпатизма. Такое слыхал?! У них там вовсю экзамены! Во глубине снеганских руд Не пропадет мартышкин труд! Мать его за ногу.

 

Андрей Дмитрич прихватил с проплывающего мимо подноса бокалы, протянул один Янику, многозначительно чокнулся и процедил сквозь последние недобитые зубы:

 

-         Писал же Горькому Ленин, ты уж прости: ... Интеллигенция это не мозг нации, а говно... (полное собрание, издание пять, том 51, страница 48, абзац сам найдешь, Четвертной, не ребенок), - отчеканил он без малейшей запинки. – Ты видал, что с нашими делают, Четвертак? Новый лозунг – За Родину, за шимпанзе! – он снова пригубил.

 

-         А план по уничтожению стариков, больных и детей? Бесплатная медицина, мать ее так! Ни зарплат, ни пособий, ни пенсий! На просторах Снежовии, поставленной на все четырки,  где жгут от переизбытка зерно, закапывают колбасу и хоронят, хоронят! Расстрел высшего командования и оппозиции, - ведь только наша тройка осталась? – хрипло вымолвил Лизин отец; покраснел, что-то вспомнив не то, и закашлялся.

.......................

 

Бедная Лизочка, мощно подхваченная назюзюкавшимся шимпанзе, едва касалась косочками надраенного-натертого пола, бантик губ ее ткнулся в шею Пу так, что нечем стало дышать, и девушка задыхалась всерьез от несравненного и глумливого счастья. Липко близился обморок. Президент отшвырнул партнершу на канапэ и позволил облобызать ему ножку (может быть, ручку, - что-то из четырех конечностей, одинаково покусываемых блошками сквозь глухие меха).

Близкая свечка, похожая на белую девушку, воткнутую в бра, накренилась, воск полился на Лизочкину прическу, и стремительно вспыхнули брюссельские кружева на вздыхающем, томящемся воротничке. Дуся неподалеку истошно заголосила:

 

-         Быть войне, плохая примета!

 

И мужчины бросились заливать волшебное платье шампанским, срывали портьеры и закутывали в них Лизавету, как на Дусечкиных глазах  забинтовывали когда-то пожелтевшими газетками мертвого и ко всему безучастного Василька.

........................

 

Президент был уже далеко: ему наскучили и ликер, и слабая Лизочка, и льстецы-иностранцы, и собственные государственные похалимы, коих хоть отбавляй. - Он шел на запах.

 

ГЛАВА 3. СВОБОДА.

 

Запустив в овальную латку когтистую пятерню, Пу выуживал ослепительно лакомое: это была е д а, пища богов. Кладовщик мурлыкал и щурился, предвкушая удачный бизнес на скоропортящемся африканском деликатесе, - а также личный больничный прогресс. Удовлетворенный Завхоз, тем не менее, предусмотрительно отвернул локоток на подобающее империи расстояние, а в голове его желто побрякивали костяшки бухгалтерских счет – умышленное создание дефицита в целях строительства всепобеждающего шимпупизма и шимпа+па. – Старичок прищелкнул воображаемыми шпорами и вдел саблю в подразумеваемые ножны. 

Президент, от удовольствия урча и почесываясь, засовывал в пасть бутерброды с нежной кошатинкой в укропе с возбуждающей не ко времени петрушкой и чесночком. Два обнаженных верхних клыка споро работали. Еще раз, много-много раз понабив пылающее перцем чистилище, Президент приступил к диктовке срочных бу-бу-бу-инских указов. Старичок, умостив ножки на низкой скамеечке, на коленке записывал карандашиком инструктаж.

 

-         Министров поселить для острастки в аквариумы и зоопарки, в назидание питать травой. Львицу Джемайму назначить главным охранником. Несогласных вздернуть и освежевать. Провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте. Середняка выдвигаем вперед... Усилить в стране искусственный дефицит в с е г о. Перейти на военное положение в целях укрепления интендантства, - при сем лестном указе глазки Ульяна Ильича подернулись старческой горделивою влагой. - Установить мясорубки в подвалах для переработки населения. Освежить живодерни, переоборудовав для государственных нужд. Объявить всеохватным политическим течением людизм, задействовав минздрав и миндет. Ну, что еще мы, Шипа Первый, забыли? – обсасывая костистую томленую лапку в рыхлой картошечке, снизошел до Кладовщика Президент.

 

-         Предлагаю параллельно ввести и антилюдизм. Отрицание недостойного человечества... – пролепетал выживший из ума старикан.

..........................................

 

Наступала веснушка. Естественно, в марте праздновался теперь Новый год. Впрочем, и слово мат соответственно было переименовано... Черные, бронированные лимузины с плотными занавесками на окнах, оставляя печатки колес в укатанном синем снегу,  взвизгивали тормозами у интендантских складов. Дымчатые стекла надежно прятали от населения кастрюли с борщом, бифштексами, молочными поросятами, тающими жиром гусями, – правительственные пай+ки, ничем не напоминавшие гнилые рабочие +пайки. Ульян Ильич в новом красном кафтане притопывал расшитыми валенками на золотом крыльце (костюмерному цеху пришлось вовсю потрудиться), крестом прикладывая руки к плечам и хилой груди, что на языке шимпанзе означало верное лав. Бывший Завхоз, так резко рванувший на повышение (и даже не через повешение), выпучив глаза, засовывал апельсин полностью в рот, раздавливал его там деснами и выплевывал шкурку обратно, как обучил его этому сам господин Президент.

 

В надстроенной веселой квартирке щель под дверью парной ванной комнаты была заткнута махровыми полотенцами для сохранения жара, - Дуся хлестала себя  березовым веничком, стоя  в фаянсовой ванне, и обливала крапивным настоем драненькую копну. Дуся выводила рулады народных снеганских песен. - По субботам, перед народным гуляньем, она устраивала себе банный день. 

 

В это время медленно поправляющаяся Лиза и торжественно сбривший первые пробившиеся усики Александр делали на кроватях вид, что послушно и непреклонно отходят ко сну. Возле Лизы остывало разноцветное мулине - тайный подарок маме к восьмому марта, вышитая на салфетке обезьянка в очках и галстуке, напоминавшая Веника Маркыча, гувернера, как ни пыталась Лиза избежать невольного сходства.

 

-         Лиз, ты не спишь? - Заговорщически прошептал Сашок. – Тогда анекдот послушай! Помощник мне рассказал, когда мы с Мусей Ивановой навещали его в камере.

               Три часа ночи, парочка просыпается от раздающихся за стенкой   

               сексуальных стонов, смеха, плача, хрюканья и тэдэ.

               Проходит несколько часов, звуки не прекращаются. ОН:

-         Нет, мне это уже надоело, каждую ночь одно и тоже, они когда-нибудь   

      спят, извращенцы?

      ОНА: - Да, безобразие.

-         Ты решительно должна завтра пойти и поговорить с ней, так не

      может продолжаться.

-         А почему, собственно, я??

-         Ну потому что это твоя МАМА!!

-         Да, но она и твоя МАМА тоже...

 

Лиза улыбалась и хмурилась. Браток все не унимался:

 

-         Да ты не спи, на том свете еще отоспимся, - тут бы сегодня прожить! Я другой анекдот расскажу, обезьяний, из прежних времен.

 

Муж приводит жену в зоопарк и заталкивает в клетку к горилле. – А ты объясни ему, что тебе стирать надо, что у тебя голова болит!..

- Ой, не могу! – в простыни забивался такой еще глупый Сашок.    

 

Лиза целомудренно отворачивалась к моющимся обоям и притворялась спящей и не горящей красавицей на хрустальных столбах. Сашке тоже вроде ничего другого не оставалось, но он еще  размышлял о нудных школьных экзаменах; о закованных в кандалы Консультанте и друзьях отца, лебезящего перед косматым Путаном... Андрей Дмитрич сидит в карцере по колено в воде, к нему не пускают и передачи не принимают, - может быть, некому их уже  будет отдать. Мама с рассвета выстаивает очереди в тюрьму к старинным друзьям. Сашка подумывал поменять было отчество, чтоб не позорить себя и обозначить позиции, хотя продолжал любить отца –  ласкового, безобидного и безответного пьяницу - что его и спасло, если это можно считать спасением... К власти пришли лохматые держиморды, ложками пожирают икру напоказ иностранцам, ввели официально пытки и прятки, ужесточили условия содержания взятых в плен, а молодых чечевичниц насилует дикая армия. Даже чайки кровоточат, прилетая с той стороны. Привкус и прикус свободы! Волчья пасть и заячья губа нашей победы. Вприглядку, вприкуску. Лизочка, секретарь-референт, после больничного плачет, возвращаясь с работы. Гувернер на закате, в карауле стоя под знаменем с изображением цирковой обезьянки, осенял себя крестным знамением, - тоже молча кричал караул. Да кто же услышит? Лучше б и правда они бы с мамой дезертировали, скрывались, чем охранять самих себя в зоопарке, строить и чистить клетки, щипать траву. Саша припомнил из отмененной теперь, когда-то отменной школьной программы:

...Страна рабов, страна господ!

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ...

 

Просто ему не спалось: начинались белые ночи.

..........................

 

Лизочке приказали работать в вечернюю смену – залезать в меховой костюм, изображая макаку, и на арене цирка выделывать кренделя, выписывать вензеля, вы... О, сладость славы и проклятье манежа! После пожара и посещения тюрем она боялась прожекторов и металлической сетки, отделявшей зрителей от первобытных актеров. Переодетый доктор Вышинский скакал по кругу, Лизочка вскакивала ему на плечи на полном ходу; Муся, выпростав тощую грудку из шерстящего комбинезона и теряя сознание от духоты, постреливала хлыстом и подгоняла мартышек. Врач, давясь на бегу, запихивал банан полностью, вместе со шкуркой, в пухлый саднящий рот, и бледная Лизочка засаживала туда же горький пучок салата, высоко подбивая ногой. Креслам за огненной рампою еще не снились такие сюжеты... В клетку к людям победоносно врывался добрый и прихрамывающий от побоев львенок Дымок.

После успешного представления, когда затихали хлопки, на полу в уголке  гримерной  тихо плакала Лиза, стягивая со сведенных от боли щиколоток высокие ботинки снегурочек и наматывая на пальчик широкие шнурки, словно бинты. Ей все мерещилось пламя, и тогда она вскакивала на кроточащие ноги и на цыпочках кралась к экрану компьютера, прислоняясь к нему губами, как шимпанзе, когда он пытается объясниться в любви живой фотографии. Лиза скрещивала на плечах тонкие руки и била себя по груди кулачками, детским голосом восклицая:

 

-         Любят, простят!..

 

Как-то в апреле, напоминавшем цветом и светом чистосердечные признательные глаза референт-секретарши, присутствовал в царской ложе сам Президент, изволивший пожаловать в гримуборную после спектакля – самолично почтить Лизавету Иванну высочайшей хвалой. - Ох, суконный язык государства, - что тут поделать... В обоих антрактах Путаний по стопочке дернул, а попросту - знатно набрался, закусив-таки приготовленными для него яйцами в вазе, но потом ему показалось этого мало, и он врезал обжигающего степное нутро коньяку. На бровях вкачнул он себя в комнатенку с вишневыми шторами, где раздевалась Лизочка, и, заметив как мышь заметавшееся, узкое тельце, сей муж утвердительно похлопал себя по груди.

Лизочка не сопротивлялась, потому что ей было бы больно огорчить принца Оранье, своего воспитанника, отличника Шипу, и еще потому, что она совсем ничего не знала, кроме тупых и пустых анекдотов да мата-марта, звенящего рядом повсюду, что комариная дрожь. Путаний морщинистой лапой закинул за плечи  ее прохладные и неживые ступни, приблизил свой грязный пах и, сдернув атласные листья белья, вонзился, как в сочную мякоть плода, знойного и душистого,  в самую сердцевину Лизиной жизни и смерти. Лизочка закричала и потеряла сознание.

Только что навсегда.

 

Я стояла за занавескою в двух шагах, затаив дыхание, - у меня не хватило сил отвернуться и от омерзительного нароста на заду шимпанзе, и от бегущих по алебастровой детской коже малиновых струек, и от запрокинутого лица с прилипшей прядкой. Что я могла?! Что бы мы все сумели-посмели теперь, единогласно проголосовав и выбрав... Да что говорить, кавалер Лизочки и всех орденов, Путаний издал новый лозунг: Общающийся с человеком приравнивается к человеку. - Куда же дальше?! Лермонтова в школах запретили изучать... из-за Мартынова. Слова шампанское, шампунь, шампиньон - вне закона. Напоминающее б а б у и н а баба признано неправомерным и грубым, зато б а б у ш к а теперь официально звучит... бабуин, на радость внучеку. Правда, шампур и шомпол пока еще можно оставить в употреблении! По поводу обезьянничанья филологи совещаются третий месяц. Что же там было еще?.. Казнь за потомственные обезьяньи фамилии, без всякой логики. Мартин Лютер изменил свое написание, он бы себя не узнал, - отныне он Мартын Лютый, дети в школе хихикают в кулачки. Принц Оранский в большом фаворе из-за созвучия, с голландцами возобновлены торговые отношения, плюс наркотические поставки через бордель. Появились неологизмы – хорошо забытое старое - шимпозиум, шимпатяга, шимптом, шимфония, и если читатель мой до сих пор язык не сломал, то закусит губу на снежовском шинхрофазотроне, которого обошел стороной и ленивый Ожегов. Как изумился бы он, узнав, что мок+нуть  должно звучать как ма+какнуть!.. Спиртное из-за границы запрещено, легальна отечественная горилка. А то бы!.. И сил моих больше нет.

....................

 

Лизочка в ночной рубашке кружила сама себя в вальсе, засунув руку по локоть в арбузную мякоть и выплевывая косточки на паркет. Она пела тревожный романс на стихи неучтенного пока еще Пушкина – те, что любил ей читать Консультант. Как сказал бы старший Тарковский, И мается дитя, своим врачам не веря, - да теперь уже поздно. Доктор Вышинский внутримышечно и машинально обучал Веронику, заплатившую за ампулы последним кольцом на пупке, и внутривенно – Веника, поскольку Лиза нуждалась в уходе и впрыскиваниях. Крепостную церковную и цирковую девку, рабу Божью Лизу подтачивал СПИД, что не давало надежды на избавление от самого Президента.

 

-         Алексан Иваныч! – позвал гувернер Сашеньку на подмогу. – Спирту еще захвати!

 

 Саша в ответ старательно пробасил:

 

-         Алексан Исаич, борец за права человека. – И по-мальчишечьи выкатил жилистый мускул. - ...анафемствуем вас! – как сказал Патриарх всея Руси Тихон в 1918-м году, - из обращения к Советской власти. Анафема анархии, вот так!

 

Доктор Вышинский, давно уж назначенный по совместительству штатным крысоловом и душегубом, что-то пометил в карманном блокноте, не рассчитывая на перегруженную свою дотошную память. Солнце уходит в распыл, деревья – в распил, а люди - ... И не распался еще карточный домик, и распевалась согласно возвеличенная душа.

 

За окном, на фоне чешуйчатых-пряничных башен и куполов с золотыми да синими звездами выдавали снеганцам бесплатную водку отечественного калибра и производства. Народ с оглядкой и полной оснасткой гулял! Дуся, подобрав парчовый подол большеватого ей одеянья, махнула червленой копенкой и двинулась в круг. Помолодевший с недавних пор Ульян Ильич чеканил чечеточку и выплясывал игривую снежскую, как заводной. Рядом гармонист вытряхивал звонкие клавиши из растянутых до предела мехов: Эх, мангочко, куды ты котисся?!. И вприсядку, отдуваясь, нахрапывал и наяривал освобожденный по амнистии в честь принятия первой Конституции обезьян, теперь уже до смерти стройный Помощник. Мусечка не отставала от него ни на шаг, будучи все же немножко, и даже изрядно беременна. По серебристым тополям, символу свободы, метались туда и сюда любопытные озябшие шимпанзе – или переодетые граждане. Иногда они принимались драться и голосить, не поделив бурую ветку,  но это лишь поддавало жару гулянью. За ними с крыши дворца наблюдал в полевой бинокль вожак. - Как мне машут с балконов! Как все меня любят! – мерещилось ему, близорукому предводителю счастья. А на  проносящихся держимордах, масках и редких, как иголка в стогу прошлогоднего жухлого сена, челах читалась большими и твердыми буквами матушка Смерть. Своя и чужая.

 Шипа и Пипа едины! – значилось на знамени с изображением цирковой обезьянки, под которым, закусив удила и звякая шпорой,  каждые пять минут почтенные как бы снеганцы сменяли почетный, беспечный свой караул, чавкая в сиреневых радостных лужах. Мочалка-весна!

......................

 

Саша возле казарменных, казенных ворот протянул сквозь решетку дряхлеющей львице Джемайме надкусанный свой бутерброд с дозволенной стружкой салата – и ничего не сказал, а только подумал. Вернее, спросила, не выдержав, я:

 

-         Джема, что ты грустишь, у тебя отняли детеныша? Хромоножка Дымок не пропадет! Его теперь воспитают на свой обезьяний манер, - говорят, что и вы, львы, понимаете жесты и можете подражать человеку? И тогда ты станешь царицей зверей! (Тоже мне, обезьянообразные люди, - чертыхнулся мысленно в сторону Александр. - Клоны, клоуны, кланы...). Не забывай ребят, милая Джема, и тогда, когда власть наконец перейдет в твои справедливые лапы, пощади тургеневскую девушку Лизу, - это дети играли с твоим малышом и не давали его в обиду. Помни всегда: прирученных нельзя возвращать на свободу, они погибают! Твой тепличный львенок Дымок, на человечьих руках молоко тянувший из соски, не загонит стремительно блуждающего в чащобе оленя, оседающего лишь от дождя; не разгрызет сахарную, мозговую кость промозглым рассветом! Ноги твоего сына перебиты цепями, рога оленя увиты гордым бессмертником. Запустение и подобострастная низость меж нас,  а где-то на вершине – соловью-разбойнику разгульному ворочается и не спится! Что такое к вольеру, он не успеет уже узнать никогда.

 

А Саша вслух произнес:

 

-   Пропусти меня, Джема, в тюрьму из тюрьмы, теперь какая уж разница?

 

И обманутая мать подняла к небу иконно-исплаканные глаза. Вокруг шелестели лиственные, посаженные рядками и грядками, леса дремучей отчизны; гремучие облака пели над нами исконную, горючую колыбельную песнь, впитанную угрюмо снеганцами с молоком чуждой и властной мачехи, их нетленной страны. Камень во рту, отбей мою скорбную жажду, приготовь меня к пыткам – дай заглянуть в поток! – будто бы вызванивали колокола, и мигали колкие елки, подступая и ощупывая ватную тишину и гулкость монастырских кладбищенских стен.

 

Джемайма оскалилась, словно бы улыбнулась, и выплюнула раздавленный бутерброд на траву. Позади Саш+ка хлопнул пробочный, пробный, побочный выстрел, и непрожитая жизнь замаячила, судорожно защищая от прошлого, осторожно вынимая из будущего больную и пьяную память. Сашка, трудный подросток, оступился неловко и ощутил, будто взлетает: вот он вырвется из своего веселого, буйного тела, и там, за горизонтом начнется с в о б о д а ! Небо стало голубей, - успел он подумать, - мне бы стаю голубей ручных, сизых! – и над головой расправились переливчатые горячие крылья. Перед ним замелькали, танцуя, невнятные тени столицы мира – дурацкие мартышки при галстуках-бабочках и в серебряных фраках, дарующие ликующей толпе колбасные обрезки в целлофановой шкурке; мишура, бисер и блестки; надломленный и кровоточащий березовый стан; вечный зэка Андрей Дмитрич, утопающий по колено в бетонном карцере; наивный папочка ээ; раненые чечевичники с игрушечными автоматами; Помощник, теперь всегда заикающийся; бедная и такая счастливая Лиза... Вот оно, время жить!..

 А ведь больно, когда расстреливают! – удивленно подумал Сашка и запрокинул лицо. Но страха не оказалось, - он покрутился еще направо-налево и пошарил рукой.

 

-         Сашка, кончай притворяться! Тебе лишь бы школу прогуливать, глупый ты рокер! – Улыбнулась ему сестра. – Весна, мы обречены жизни! Пошел березовый сок, мне только нужен гвоздик. У тебя же в карманах есть?

 

И Лизочка, напустив на себя серьезность, продекламировала:

 

-         При жизни глядя свысока, по смерти я окину землю – но сверху, вот моя рука, я расстояний не приемлю... Ты сейчас жутко потешный! Ну, неохота  в лес – расскажи анекдот?

 

...Мы ве-ч-ны! – шептал Саша остывающими губами и, раскинув ладони,  птицей летел уже над землей, все выше, отвлекая от гнезда и мышиной возни получеловеков-полуживотных, а в висках у него пульсировал и бился детский вопрос:

 

-         Неужели мы жили?